– Этот Пит сказал мне: «Забирайся ко мне на колени и покажи, какого цвета твои трусики».

Лицо Джейми изменилось:

– Что за… восьмилетнему ребенку?

Лори кивнула.

– Чеееерт.

– Не знаю, если он шутил или хотел меня напугать. Не знаю, что было бы дальше. Я сказала, что хочу в туалет, встала и вышла из квартиры. Было уже около одиннадцати вечера. Я ходила по городу, пока не пришла на станцию «Пикадилли»…

– Сама? В восемь лет?

– Да.

– Ты, наверное, была в ужасе.

– Да. По-моему, в ту ночь пускали фейерверки[57]. Это объясняет, почему я ненавижу фейерверки. И всякие пьяные люди, не желающие мне никакого зла, кричали: «Куда ты идешь?!», пытались заговорить с этим маленьким ребенком, блуждающим по улицам, а я жутко нервничала.

Рассказывая все это, Лори замерла, как статуя. Джейми был поражен.

– …Я дошла до «Пикадилли» и попросила их продать мне билет, чтобы поехать домой к маме. Конечно, они записали меня как потерявшегося ребенка. Потом приехала транспортная полиция, нашли мамин номер и позвонили ей. Мне пришлось ночевать в комнате на станции, пока она не смогла сесть на первый утренний поезд и забрать меня.

– О, Лори!

– Она жутко на меня разозлилась, Джейми. – К глазам Лори подступили слезы. – Она думала, что я просто ушла. То есть больше всего она разозлилась на отца, но он выдумал какую-то историю о том, что просто на пять минут отошел в магазин на углу и у меня не было никакой причины для того, чтобы уйти.

– Почему ты ей не рассказала?

Лори вытерла слезы:

– Она бы никогда больше не позволила мне увидеться с отцом. Может, мне было всего восемь, но это я знала. Он ведь не собирался возвращаться после того, как оставил меня с педофилом, правильно?

Джейми выдохнул. Что бы то ни было, Лори точно умудрилась подпортить впечатление от богатства и роскоши отцовской вечеринки. Это неприглядная реальность, дисфункция. Отец о ней не заботился и не любил ее – нисколько. Поэтому она сторонилась его, ей не нужно было его ядовитое притворство. Лори не хотела вестись на деньги и связи, чтобы потом возненавидеть себя за это. Ей не хотелось становиться им. Она должна была держаться за правду.

– Черт, Джейми. Увидеть Пита. Это столько мне открыло. Я чувствую, будто… будто застряла там на всю жизнь. Между маминым гневом и его безразличием. Перекрестный огонь. Я ясно помню, как сидела в «Макдоналдсе» с картошкой фри в бумажном конвертике и апельсиновым соком, и ее слова: «Почему ты это сделала, почему ты сбежала, неужели ты думаешь, что я поверю, что ты так больше не сделаешь?», которые она повторяла снова и снова. Я не могла ей сказать. Может, должна была?