Я ничего ему не отвечаю. Не успеваю.

Мужчина выходит на улицу, мы начинаем ехать дальше. Молча, ни слова не говоря. И даже не глядя в сторону друг друга. Судя по обстановке за окном: супермаркету «Орешек», крупному гаражному кооперативу и общеобразовательной школе, мы направляемся к моему дому.

— Черри! Черри! Да тихо ты!

Я немного расслабляюсь, оказавшись в квартире. Присев на корточки, начинаю ласково приветствовать свою любимицу. Черри радостно прыгает то возле меня, то возле Ивана. Он достает поводок, чтобы вывести собаку на прогулку. Даже просить не надо. Пока Северов справляется, я непроизвольно смотрю на его руки и на сбитые костяшки, которые до сих пор немного кровят.

Фух. Едва дверь за Иваном и Черри закрывается, как я шумно выдыхаю. Сняв обувь, прохожу по квартире и направляюсь в ванную комнату. Умываю лицо, особенно тщательно — губы и пытаюсь успокоиться. Пальцы до сих пор подрагивают от напряжения. Как не пытаюсь взять себя в руки, но к моменту возвращения Ивана у меня ничерта не получается.

Всё как-то в одночасье стало сложным и почти неподъемным. Возможно, к этому и шло, просто из-за счастья и нахлынувшей эйфории я не хотела замечать очевидного.

— В своё оправдание хочу сказать, что я просила Николая меня не трогать, — произношу тихо, упираясь бёдрами о кухонную столешницу.

Северов смотрит в окно, сунув руки в карманы брюк. Я вижу только его спину, поэтому пока не могу понять настрой. Но кажется, что Ваня по-прежнему сильно напряжен и расстроен. Мной? Моим поведением? Чем, боже?

— Окей, я тебя понял.

— Он подкараулил меня. Правда!

— Я. Тебе. Верю.

— Ладно, — качаю головой всё ещё не понимая, что происходит и почему Северов так себя ведёт. — Ты сильно его ударил?

— Прилично.

— И… что будет? Что будет дальше?

— Боишься, что он всем расскажет, будто мы вместе? — отвечает Иван вопросом на вопрос.

Я открываю и закрываю рот. Сложно. Нет, я не боюсь. Лишь за то, какими могут быть последствия для Северова. Всё же нанесение увечий наказуемо законом.

— Он никому не скажет, — произносит Иван минутой спустя. — И к тебе больше не пристанет, но на всякий случай — Олегович будет на подхвате. Всегда.

— З-зачем? А ты?

— У меня самолёт через два часа.

Ваня оборачивается, смотрит мне в глаза. Внутренности будто острой леской стягивает и не отпускает ни на грамм. Ни через секунду, ни через две, потому что голубые глаза дорого мне человека выглядят такими грустными и обречёнными, что мне по-настоящему становится больно.