— Никто не узнает, что это мы, — продолжает передвигать бутылки на полке в кладовой. Это бытовая химия и мама строго-настрого запрещает к ней прикасаться, — Колин должен ответить за то, что разбил мою копилку. В ней были три сотни. Целых три сотни. Я весь год копила.

Обеспокоено смотрю, как она достает пластиковую банку с дозатором.

— Что это? — подбираюсь ближе к стремянке и заглядываю через плечо. Рина читает этикетку, проводя пальцем по черным буквам.

— Написано жидкость для розжига.

— И зачем она тебе?

— Оболью и подожгу теннисные ракетки Колина. Я слышала, как папа ругался, что он курит какую-то травку. На нас и не подумают, — ее глаза выглядят, как всегда невинными, и я путаюсь. Терпеть не могу, врать родителям. Ее игры почти всегда приводят к беседам, во время которых, мне очень стыдно. Я краснею и теряюсь, а потом не сплю по ночам, придумывая, как попросить у мамы с папой прощение.

— Айрин, это плохо. Я не хочу в этом участвовать и пойду расскажу маме, — припугнув, уже разворачиваюсь к выходу.

— Только попробуй. Я, до конца своих дней, перестану с тобой разговаривать.

Тут же всколыхивается протест, она действительно может неделями меня не замечать. Это сильно задевает, так как мы очень близки. А до конца своих дней слишком долго. Я не выдержу.