Упоминание о смерти Эльдара кольнуло меня ядовитым сожалением, и Леонидов увидел, как я прочувствовал его злую шпильку. Он вышел и оставил меня в одиночестве, со смешанными чувствами.
***
Я слышу его голос за долго до того, как он заходит в изолятор. Я сажусь прежде, чем открываются двери, встречая взглядом своего гостя… Соколовский заходит с присущей ему яркой надменностью и брезгливостью, в принципе, как и уходил. Довольно эффектно, но что тогда, что сейчас мне хочется плюнуть в его морду за подобный спектакль.
Гребанный придурок с львиным самомнением, а на деле шуганный воробей в поле.
Андрей заходит в камеру не один. Леонидов, на пару с ребятами, заставляет пересесть с койки на скамью, грубо застегнув наручники на моих запястьях за спиной. Ребра заныли, и чего только стоило не скривиться от боли, чтобы не доставить удовольствие Соколовскому.
— Оставьте нас, — командует Андрюша, не отводя от меня своего насмешливого взгляда. Как только парни закрывают двери с другой стороны, этот гаденыш по-змеиному усмехается, положив черную папку на стол. — Как самочувствие, Волков?
— Молитвами твоей сестры ещё не подох.
Его взгляд отчетливо мне угрожает смертью в отместку за подобные слова о его любимой сестрёнке. Он открывает папку, одновременно продолжая сверлить во мне дыру.
— Начнем с того, что полковник Розумовский прикрывал все это время твою задницу, особенно твоё содействие с бандитам. Ты под предлогом семейных проблем, решил помогать главарю, и сводить покупателей с поставщиками. Оружие, наркотики, незаконные препараты и живность для опытов в фармацевтической обсерватории… Если принюхаться, двадцатью годами попахивает, — заключает Андрей, ковыряясь в моих грехах.
Внутри меня всё клокочет от бешенной ярости, а от осознания, как именно он достал подобный компромат от Розумовского, злюсь ещё больше. Какой же ты мерзкий ублюдок, Соколовский. Вряд ли он лично марал свои руки в чужой квартире, но я уверен, что Эльдар ни за что бы не подставил меня подобным образом.
— Дело закрыто, — настороженно говорю я, дернув подбородком. Чувствую себя беспомощным ничтожеством. Дело — дрянь, и с каждой минутой я убеждаюсь в этом всё больше.
— Так я открою, Волков. С радостью! — убеждает меня Андрей.
— Я вернул твою сестру, каков и был наш уговор, — я понимаю, что почти на грани.
Как бы мне не хотелось раскрасить самодовольное лицо Соколовского, я понимаю, что с руками за спиной сделать это нереально. В любом случае, даже если я его уложу на лопатки, мне отсюда не выбраться.
Я немощный, как рыба на суше. Ничего от меня не зависит, и это почти заставляет отчаяться. Но, все-таки