ДетективыФилософия красотыстр 222
Светлый фон
Похороны – событие печальное, а похороны осенью печальнее вдвойне. Сизое, низкое небо, холодный дождь и темные полумертвые скелеты деревьев. И кладбище. Мокрые вороны, топорща оперение, молчат. Мокрая земля липнет к обуви, мокрые надгробия, мокрые зонты, мокрые плащи, мокрые лица. Дождь с успехом заменял непролитые слезы. На этих похоронах плакал только дождь.

Гроб закрыт, прощание состоялось в доме, и теперь люди, не скрывая нетерпения, переминались с ноги на ногу да поглядывали на небо. На лицах: ожидание и скука. В руках – букеты цветов. Впрочем, людей немного: от силы человек десять. На Адетт приличествующее моменту строгое платье, непременная шляпка с густой вуалью и палантин из черной норки. Шофер держит зонт, ограждая мадам Адетт от дождя, но, по ощущениям Сержа, зонт здесь – скорее дань формальности, такая же, как скорбь на лицах присутствующих при погребении. Сыростью дышит воздух, сырость пробирается под плащи, пиджаки, платья и сорочки. Сырость заставляет неприлично переступать с ноги на ногу, чтобы хоть как-то согреется, и оседает мелкими, прозрачными каплями на меху.

Гроб закрыт, прощание состоялось в доме, и теперь люди, не скрывая нетерпения, переминались с ноги на ногу да поглядывали на небо. На лицах: ожидание и скука. В руках – букеты цветов. Впрочем, людей немного: от силы человек десять. На Адетт приличествующее моменту строгое платье, непременная шляпка с густой вуалью и палантин из черной норки. Шофер держит зонт, ограждая мадам Адетт от дождя, но, по ощущениям Сержа, зонт здесь – скорее дань формальности, такая же, как скорбь на лицах присутствующих при погребении. Сыростью дышит воздух, сырость пробирается под плащи, пиджаки, платья и сорочки. Сырость заставляет неприлично переступать с ноги на ногу, чтобы хоть как-то согреется, и оседает мелкими, прозрачными каплями на меху.

Адетт не замечает ни дождя, ни сырости, ни грязи под ногами. Адетт внимательно слушает священника, который, словно нарочно, растягивает слова, превращая молитву в долгое заунывное пение. Скорей бы закончилось это лицедейство, домой, к горящему камину, сигарам и коньяку. Свой долг этому человеку Серж отдал давно, так давно, что уже и не упомнишь.

Адетт не замечает ни дождя, ни сырости, ни грязи под ногами. Адетт внимательно слушает священника, который, словно нарочно, растягивает слова, превращая молитву в долгое заунывное пение. Скорей бы закончилось это лицедейство, домой, к горящему камину, сигарам и коньяку. Свой долг этому человеку Серж отдал давно, так давно, что уже и не упомнишь.