Он отпустил, наконец, мое лицо, и я смогла вдохнуть воздух. Но его руки тут же переместились ниже, на горло, а потом яростно рванули ткань платья на моей груди.

— Может, пора вздрючить тебя хорошенько? Ты как проклятье, которое висит надо мной уже пятнадцать лет. Может, если я тебя сейчас отделаю, это наваждение уйдет?

— Я буду кричать! — выговорила я через силу. От удушья, которое я только что пережила, горло болело, как ободранное, от каждого слова, которое я произносила, его будто обжигало огнем.

— Дура! Вдова Розен и носа сюда не покажет, пока я здесь. Кричи, шлюха! Кричи, хоть охрипни!

— Отпусти меня, мерзавец! — Меня мутило от сознания собственного унижения. Клавьер был так тяжел, что я под ним почти не могла двигаться, кроме того, он нарочно давал мне почувствовать собственное возбуждение: его мужская плоть была необычайно тверда, велика и вжималась в низ моего живота, как будто подчеркивая, что он сейчас в силах сделать со мной все, что угодно. Даже изнасиловать… как какую-нибудь крестьянку на соломе в гумне. Меня уже очень давно не насиловали, я отвыкла от подобных испытаний, и сейчас слезы оскорбленной гордости, смешанные с отчаянием, готовы были брызнуть у меня из глаз. О Господи, зачем я только связалась с этим негодяем?! Зачем говорила с ним так долго?

Он только усмехнулся в ответ на мои слова. Серые глаза его были будто затуманены — я впервые видела такое странное, отстраненное выражение в этих по обыкновению умных, бесстрастных глазах. Его сильные крупные пальцы очертили округлость моего подбородка. Он слегка застонал, будто от внезапного наслаждения, а потом впился мои губы жестким, болезненным поцелуем, грубо раскрывая мне рот и проникая внутрь своим языком. Правая его рука вцепилась мне в волосы, а левая, скользнув вниз, вздернула вверх мои юбки. Я ощутила, как его огромное мужское достоинство, скрытое под тканью брюк, прижалось прямо к моему лону. Он бесстыдно и мощно качнул бедрами, в такт движениям своего языка в моем рту, будто овладевая мною.

Это было невыносимо. Задыхаясь от ярости и унижения, я замычала, замотала головой, а потом изо всех сил укусила рот, насиловавший мои губы. Мне даже показалось, что я ощутила вкус крови Клавьера. Взревев от боли, он на миг отпустил меня, и этого было достаточно, чтобы я, красная, взмокшая от борьбы с ним, растрепанная, вырвалась из его рук, вскочила и, путаясь в платье, отбежала в сторону.

— Только посмей прикоснуться ко мне, тварь! Чтоб ты сдох!

Меня сотрясали конвульсии. Сграбастав со стола глиняные тарелки, я неистово, как дискобол, швырнула их прямо в окно. Стекло разбилось, осколки вперемешку с остатками тарелок с грохотом полетели на улицу. В кофейне, которая примыкала с этой стороны к гостинице, на миг воцарилась тишина.