И психичка снова побежала за ним, кидаясь с кулаками, привлекая ненужное внимание прохожих. И вдруг предупредительный выстрел в воздух. Гордеев обернулся: она держала пистолет у своего виска. Косметика размазана, идеальное каре взлохмачено, рука трясётся.

Кинулся к ней, «силой» забирая пистолет из судорожных пальцев, обнимая её, целуя…

А всего через пару часов, уже в постели, психичка с особым остервенением наказала раба за непокорность глубокой кровавой свастикой на плече.

— Ты мой зверь. Мой! И я разрешаю тебе уехать, но если узнаю, что ты её трахал…

— Я не за этим к ней еду, — мысленно, словно молитву, читая «ночь, улица, фонарь, аптека», прорычал Гордеев. — И я вернусь к тебе, ты же знаешь. Мне без тебя уже никак…

Каждый новый день в этой грязи словно удар за ударом подрубал его крылья. Те самые, что выросли вдруг, когда узнал про сына и любимую. Как тащить эту грязь к ним? Зачем? Свастика на плече горела воспалёнными шрамами, и, будто отторгаясь самой сутью Гордеева, никак не хотела заживать. Но это ерунда. Гораздо тяжелее, что таким же позорным воспалённым клеймом горела душа.

Есть ли всему этому искупление? Возможно ли оно? И может, права Лариска — его не то, что к женщинам, но и к людям нормальным подпускать нельзя? Сможет ли он жить как все — не манипулируя, не диктуя свои правила, не возвращаясь в ужас ночных приступов, которые прекратились после горы, но появились лёгкими начальными признаками теперь, после связи с этой тварью?

Впрочем, а кто здесь не тварь? Он, что ли?

Хелене сказал, что летят на семейный курорт, а уже там должен был сообщить, что они «разводятся» и, оставив их с ребёнком под присмотром агентов, которых Хелена не знает, лететь обратно к психичке. С одной стороны, это ограждало «жену» от непредвиденных последствий в случае, если никакого слива не было, и она честно выполняла свои договорённости, а с другой — контролировало её последующие действия, если сливала.

Напряжение зашкаливало. Действовать приходилось предельно чётко и натурально, хотя бы потому, что маниакальная ревность психички вполне могла обернуться скрытой слежкой, и любой из попутчиков мог оказаться её человеком. Но основное, это, конечно близость решающего дня. Уповал на него, всей душой надеялся, что на этот раз действительно поймает ту самую редкую синюю птицу. Нужно было поймать. Крайне необходимо.

Фантазии психички о заражённых вирусами боеголовках и вооружённых конфликтах, вспыхивающих за секунду, настораживали не только Гордеева, но и Контору. Впрочем, последнее время Гордеев ловил себя на стойком ощущении того, что Контора и без его неподтверждённых сплетен находится в режиме повышенного реагирования. Что-то явно намечалось, тучи сгущались и нервозность от этого только усиливалась.