Звонок давно уже закончился, а Гордеев всё стоял, невидящим взглядом скользя по бликам на чёрной воде. Сын. Его сын. Его. Его! А Славка, его Славка, его маленькая сильная женщина — ждёт. Его ждёт. Четвёртый год подряд. Вопреки очевидному, вопреки своей вольной натуре и всему, через что он её протащил… Всё ещё ждёт. Пока ещё ждёт.

Понял вдруг, что от накрепко стиснутых зубов заломило аж в затылке, а телефон едва не трещит в судорожно зажатом кулаке. Глубоко вдохнул, выдохнул, и разжал пальцы. Телефон булькнул в реку, и вместе с ним исчезла уникальная возможность позвонить куда бы то ни было ещё: Доку, Коломойцу, снова Лариске… Не важно. Сейчас его так раздирало, что мог поддаться эмоциям и сглупить.

Но нельзя. Что угодно, только не миссия и только не сейчас. Зажмурился, пресекая непозволительную резь в глазах.

Славка, Славушка, птичка, девочка любимая… Услышь, почувствуй — он с тобой, за вашей с сыном спиной, закрывает объятиями от какой-то огромной беды, имя которой и сам ещё толком не знает. Но он узнает, и не даст ей свершиться, чего бы ему это ни стоило. Не ради целого мира, но ради вас двоих. Потому что вы для него и есть целый Мир! Просто потерпи ещё немного, потерпи, любимая. Пожалуйста, потерпи…

Глава 44

Глава 44

С той ночи в нём словно что-то перевернулось и появился… страх. Не справиться, не выжить, не успеть. Этот страх заставлял озираться и дважды думать там, где нужно действовать единожды и сразу. Это было непривычно и очень мешало.

Но, с другой стороны, в этом новом ощущении крылось столько внутренней силы! Казалось, Гордееву бы эту силу там, в горах — он бы просто поднял скалу и прошёл прямо под ней, напрямик. Потому что сын. У него есть сын! И любимая женщина, которая ждёт.

Когда у крокодила вырастают крылья, он становится драконом.

Но самым неожиданным последствием той ночи стали… проблемы с эрекцией. Психичка требовала много и часто, а Гордеев впервые в жизни не справлялся. В груди бушевало такое отторжение, что не то, что член — руки опускались и копилась яростная чёрная ненависть. И если с эрекцией прекрасно справлялись таблетки, то с ненавистью… С ней приходилось жить, загонять в нутро, прятать до поры.

Чем бы ни закончилось это дело — оно будет для него последним, Гордеев это чувствовал, но не мог объяснить, потому что это ощущение тоже было впервые. Может, это то самое чувство, которое однажды заставляет зверя покинуть стаю и уйти туда, куда век за веком уходили его предки, чтобы спокойно умереть? Или так зовёт новый, открывшийся взору горизонт, без которого теперь тесно дышать, а жизнь по прежним правилам лишается смысла?