– Послушай, – начал Улав, – как тебя, Хастен?

– Так меня зовут, – подтвердил пленник, и то не сразу, глядя в пол.

Ему все мерещилось, что настоящий Хастен сын Аслака, сильный и уважаемый человек, по-прежнему среди своей дружины, а здесь от него только тень.

– Между нами был разговор, что Властелина Битв было бы неплохо отблагодарить хорошей жертвой. Если ты рус, ты должен сам понимать, о чем я говорю. Или ты так предался хазарскому богу, что совсем позабыл обычаи твоих дедов?

– Отчего же? – По лицу Хастена прошло нечто похожее на ухмылку. – Мой отец рассказывал, как они приносили в жертву Одину греков, когда брали их в плен в Амастриде и других городах.

Это напоминание о прежней силе и славе своего рода подбодрило его, и он взглянул в лицо Улаву; встретив его взгляд, Улав отметил, что пленник смотрит как будто не на него, а куда-то внутрь себя.

– И ты хочешь меня повесить на дубу и пронзить копьем? – с удивительным присутствием духа продолжал Хастен.

Казалось, эта мысль его забавляет своей нелепостью; беспомощность, позор, унижение всегда были участью кого-то другого.

– Жертвы Одину приносят именно так, – подтвердил Улав. – Так я наблюдал это, когда был юн, в Уппсале, это делал мой дед, Бьёрн конунг. Не сомневайся, я сумею отправить тебя именно туда, куда нужно.

– Хорошо, что ты хоть это помнишь, – вставил Годо, обращаясь к Хастену. – А иначе и не поймешь, куда попал, когда обнаружишь себя среди Одиновых рабов.

– Каждый день ты будешь вместе с другими рабами готовить пир в палатах Одина, но сядут за столы совсем другие люди, – добавил Свенельд.

При слове «рабов» Хастен вздрогнул. С детства его учили не бояться смерти, но рабская участь, особенно посмертная, то есть вечная, была хуже смерти.

– Как видишь, – Улав слегка указал на сыновей Альмунда, – мои достойные спутники полагают, что именно так нам и следует тобой распорядиться. Знаешь ли ты какую-нибудь причину, по которой я должен поступить иначе?

– Причину? – Хастен снова взглянул на него, и теперь его взгляд стал осмысленным – в нем пробудились тревога и жажда понимания.

Если он хочет спасти от вечного позора эту жалкую тень со связанными руками, нужно хоть отчасти стать прежним Хастеном.

– Ну да, сможешь ли ты принести нам какую-нибудь пользу, оставшись в живых?

– Какой пользы ты от меня ждешь? Если думаешь посадить меня за жернов, – на лице Хастена проступило ожесточение, – то нет. Если уж мне быть рабом, то лучше у Одина, чем у тебя!

– Не лучше, – возразил Свенельд. – О наших богах, мне помнится, ты совсем недавно высказывался безо всякого почтения и явно предпочитал им хазарских богов. Так что я на месте Одина бросил бы тебя на корм Нидхёггу, нижнему змею.