– Ну, как ты, паробок? В стае ходить – это честь, не неволя. Сам решай – пойдешь в белый свет или с побратимами останешься?

Кожан не сразу ответил. Он хорошо понимал, что происходит и что его ждет. Ему предстояло заменить отца во главе дружины. Не тому, будущему, который выше и умнее, а этому, нынешнему. И пусть решать будет не столько он, сколько Хьёр и другие старшие хирдманы, более опытные, но теперь его удача поведет людей и он будет отвечать за все их победы и поражения. Начал он неплохо, но в этих сражениях решала удача Улава и Медведя. Теперь на свет выйдет его собственная хамингья. Готова ли она? Созрела ли?

– Без вождя дружины в поход не ходят, – напомнил ему Хьёр. – Где стяг, там и конунг. А Улав конунг сам сказал: о нем в этой саге больше не будет, нынешней зимой ему не воевать. Ты не пойдешь – и мы все не пойдем, – он вздохнул. – Так неужели мы оборону земли нашей чужим людям доверим? – Он кивнул на Свенельда. – Северяне хоть и молодцы, да у них свое дело.

– Его дед по матери, мы слыхали, в десять лет дружину в бой водил, – напомнил Свенельд. – Не посрами деда!

– Но что если моя удача еще не созрела? – с тревогой ответил Кожан. Даже отец матери, далекий Харальд Харфагри, о котором он с младенчества так много слышал, но никогда не видел, словно бы смотрел на него откуда-то издалека и тоже, в сиянии своей славы, ждал его решения. От волнения, от сознания важности выбора Кожана била дрожь. – Что если моя хамингья слаба еще и всех погубит?

– А как ты ее укрепишь, если на месте будешь сидеть? Удача делом проверяется, а отвагой укрепляется. Парень, проснись уже! – воскликнул Свенельд, не понимая, чего тут думать. – У тебя дружина есть. И ты – из рода княжьего по отцу и по матери. Если ты не справишься, кто же тогда?

– Отпусти меня, Медведь, – подавляя вздох, обратился Кожан к своему вождю. – Знать, судьба моя в эту сторону течет, какой прок пятиться?

Когда рассвело, Медведь со всей стаей снова был у дуба. Из Ратиславля вышла целая толпа: бояре, хирдманы, ратники. Отроки несли на плечах мешки с выкупом. Медведь запросил ячменя столько же, сколько весит сам Кожан, три десятка железниц и берестень соли. Привели рыжего бычка.

Прибыл даже сам Улав: его на руках вынесли из избы и подсадили на коня, а возле дуба сняли и усадили на принесенную из города скамью. Рядом встал Медведь. Трудно было бы найти двоих настолько непохожих людей, приносящих общие жертвы: Улав в крашеной одежде, в крытой шелком шапке, с опрятно подстриженной седеющей бородой при темных волосах, с оживленным лицом и весело прищуренными глазами – и Медведь в косматой шкуре, с черной кожаной личиной вместо человеческого лица, так что люди вздрагивали, глядя на него. Между ними стоял Кожан, и его несколько растерянный вид вполне оправдывался пребыванием на грани миров.