– А вот как была я девкой, – рассказывала затейница тетка Годома, – был у меня жених, Баженко звали. Сильно он любил меня, да и я его тоже. И вот раз уехал он куда-то с обозом торговым, чуть не в самые хазары, а я жду его, поджидаю, а он все не едет и не едет. И такая меня тоска взяла, что не сказать словами… Вот уж и зима подступила, а его все нет. Как-то сижу ночью, все в избе спят, я одна от тоски не сплю. Слышу – стучат в оконце. Отодвинула я заслонку-то и спрашиваю: кто там? Мне отвечают: это я, Баженко, жених твой. Голос вроде его, а вроде и не его, не разобрать. И говорит: приехал я за тобою, пойдем теперь со мной. Я и давай приданое свое собирать – я была девка дельная, приданого много накопила. Я собираю, а он по двору бродит и, слышу, песню вроде поет:

– низким голосом запела Годома, совсем непохоже на ее обычный голос, и кое-кто из девок взвизгнул от внезапной жути.

– Вот сажает он меня в санки, едем, – обычным голосом продолжала Годома. – Долго едем – через поля на горы, через леса на долы. Слышу, жених мой поет:

– А я ему: нет, не боюсь. Едем дальше, он опять поет:

– А ему: нет, не боюсь. И вот приезжаем мы на большое поле, и на нем все бугорки. Я гляжу – и стала как бы весь большая, а где были бугорки, теперь по избе стоит, а в избах огонечки горят. Едем мы через это поле, вижу – сидит у крылечка старая старушка в платочке белом. И говорит она мне: я, говорит, Доля твоя, при рождении данная, а вижу – мертвец девку везет! Ты, говорит, как позовет тебя жених в дом, ты ему все приданое подавай по одной вещичке, а бусы – по одной бусинке. И шубу, говорит, руки вынь из рукавов, чтобы только на плечах держалась. И увидишь, что будет. Вот приезжаем мы к дому, и в нем тоже огонечек горит. Жених мне: давай, милая, ступай в дом. А я ему: иди ты первый, а я буду тебе приданое подавать. Он заходит. Стала я подавать: каждую вещичку по одной, каждую бусину по одной. А из двери земляным холодом веет, будто из ямы. Тут и петух пропел. Жених мне: заходи скорее, говорит, а то двери затворятся. А у меня одна скрыня осталась. Я его толкнула это скрыней, дверь придавила, а сама бежать. Бегу, слышу, петух второй раз поет. А жених позади бежит, меня догоняет. Вот уж совсем догнал, за плечи ухватил – шуба упала и у него в руках осталась. Слышу – рвет он ее зубами, только клочки летят. А я в избушку забежала, самую крайнюю на поле. Дверь поленом подперла, сижу. Глядь – на лавке другой мертвец лежит! Ну, думаю, пропала моя головушка. А жених мой дверь грызет, щепа летит. Вот так! – Годома поскребла концом веретена по лавке, раздался скрип. – Да видит – утро скоро, ему не успеть. Он и говорит тому мертвецу, что на лавке лежал: друг дорогой, брат любезный, помоги девку поймать! Тот ему отвечает: друг дорогой, брат любезный, помогу, только если добычу поделим! Долго они спорили, а так и не сговорились. Тут жених и дверь погрыз. Вскочил в избу, а тот с лавки встает и ему навстречу! Сцепились они, стали бороться, один другого грызет, шум да гром стоит. Я в угол забилась, ни жива ни мертва. Тут мой мертвец того мертвеца хвать за одну ногу, за другую – и напополам разорвал! Потом глядь – видит меня в углу. Ага, говорит, теперь-то не уйдешь! Прыг ко мне, хвать! И тут петух в третий раз пропел. Тут он и закоченел весь, а меня не выпускает. И смотрю – нету ни избы, ни огонечков, а лежу я посреди жальника пустого, и мертвец меня держит. Наутро пришли люди, видят нас. Ой, говорят, девка, попала ты в беду! А нечего, значит, по мертвецам тосковать. Подняли нас, а он как деревянный, вцепился в меня, не отодрать. Уж его мужики и топором рубили, и ножом резали, и огнем палили – ни в какую…