Из весей в войско отдавали одного отрока или молодца из десяти, но тархановские оружники ушли почти все. В городе засели только старики, неспособные натянуть боевой лук, и отроки моложе пятнадцати лет. В каждом доме хозяйка осталась и без мужа, и без взрослых сыновей. По вечерам, едва начинало смеркаться и зажигались огни в избах, женщины собирались на посиделки. Мирава ходила к новой воеводше – Уневе. Молодую жену Ярдара она поневоле жалела. Ярдар очень плохо обошелся с Заранкой и Огневидой, сжег родной дом Миравы и даже не подумал попросить прощения, хотя все уже знали, что изурочила[65] молодую на свадьбе вовсе не Заранка, а сама же Ярдарова мать, Дивея. Дивею бы и жег! Та и сейчас «ловила медведя» за каждой дверью, какую отворяла, причем не могла к этому привыкнуть и каждый раз пугалась, как в первый раз. «Видно, хорошую порчу наложила! – в досаде говорила Мирава дома Елине и Рдянке. – Уж который месяц не расхлебает!» Дивея теперь жила у Озоры и после наступления сумерек осмеливалась перемещаться только под охраной внуков. Мальчонки пяти-семи лет очень гордились должность бабушкиных сторожей и с важностью провожали ее в отхожее место – да, и туда тоже им первым приходилось открывать дверь и показывать, что никакого медведя внутри нет… Чтобы полюбоваться на это игрище, многие тархановские жены и девки ходили по вечерам именно к Озоре.

Мирава поначалу, после бурных событий при свадьбе Ярдара, сторонилась его. Ольрад тоже ходил непривычно хмурый – раздор воеводы с его тещей и золовкой не мог не затронуть его чести, но куда было деваться? Род Ольрада всем корнем был привязан к Тархан-городцу, его отец служил отцу Ярдара, и хотя такого умелого кузнеца охотно приняли бы в любом другом гнезде, он не хотел покидать дом своих предков из-за раздоров с бабами. Понимая, какой трудный выбор мужу приходится делать, Мирава не травила ему душу разговорами об этом. Да и не время ворошить обиды, когда дружина собирается на войну. Ярдар мог бы сам помочь делу, если бы признал свою ошибку и дал Огневиде серебра на новый двор, но молодой воевода был не из тех, чья честь требует признания оплошностей, совсем наоборот. Он лишь тем и признал молча свою вину, что больше ни разу не зашел к Ольраду в дом и при встречах с Миравой делал вид, будто ее не замечает.

Из-за всего этого Мирава в первую половину зимы пряла у себя дома, с Елиной и Рдянкой, а если и выбиралась к кому, то лишь к Риманте или к тетке Вербине. Однако после Велесовых дней, когда дружина ушла на запад и в Тархан-городце остались почти только женщины, Мирава стала замечать, что кое-кому здесь еще тяжелее, чем ей. И этот кто-то была самая удачливая женщина в городе – воеводша Уневлада Вратимировна. Едва выйдя замуж, она проводила мужа из дома – и надолго. Все ее родичи и подруги осталась за тридевять земель, на Жиздре, а здесь ей приходилось встречаться со свекровью, которая пыталась ее сглазить, и с самоуверенной невесткой, которая смотрела на нее как на виновницу беды, приключившуюся с матерью. Тархановские женки и понимали, что Дивея сама во всем и виновата – знали ее хорошо, – но слишком привыкли к верховенству Дивеи и Озоры, чтобы противоречить им словом или делом. Для бедной Уневы свекровь и невестка были те самые «лютые медведицы» из свадебных песен: хоть и не кусали, но смотрели нехорошо, а утешить ее было некому. Ей только и оставалось, что сидеть с собственной челядью. Иногда встречая ее перед избами – дворы их были напротив, – Мирава примечала ее заплаканные глаза. Были признаки, говорившие о том, что Унева уже бремената[66]. Уж слишком она молода, чтобы в одиночку нести все эти бремена и горести!