Не снеся жалости, Мирава вскоре после ухода дружины заявилась вечером в Ярдарову избу со своей пряжей. Молодая воеводша приняла ее настороженно, но вежливо. Мирава потихоньку стала расспрашивать ее о жизни в отчем доме, о родичах, и Унева, оттаяв, рассказала много занятного о Кудояре, о его видимых и невидимых обитателях, о дочери древнего князя, к которой приходил свататься Кощей, а она от него скрылась под землей и теперь слезы ее за ночь наполняют доверху вот такую выемку в камне…

Так и повелось: Мирава приходила прясть к Уневе каждый вечер, и довольно быстро за нею потянулись и другие женщины, те, кто прежде захаживал к ней – Риманта, Вербина, Годома, Чернява с Журавой, а иной раз являлась и Осгерда – сестра Хастена. С Уневой Осгерда теперь была в свойстве, и Мирава подозревала, что та ходит сюда не ради хозяйки, а ради самой Миравы, тайком желая с нею помириться.

Унева, пожалуй, была рада, что женщины стали ходить к ней на посиделки: Вратимирова дочь с детства привыкла, что ее отец – первый среди мужей, ее мать – первая среди жен, и хотела сама быть такой же. К вечеру нарядно одетая, с красными «мохрами» на повое, с тремя парами серебряных подвесок на широком шелковом очелье, Унева была среди прочих женщин как заря среди звездочек. По заказу Ярдара Ольрад и Уневе отлил таких же «птичек», но Мирава знала, что ее «птички» – первые и самые лучшие. И Унева вила свое гнездо, и она ждала мужа и, наверное, любила его как умела. Даже и любить ей было труднее: Ярдар был лет на десять ее старше, да и знала она его совсем недолго – несколько дней до свадьбы и месяц после. Почетное положение только подчеркивало в глазах любого ее крайнюю юность и печаль, и вскоре уже жены тархановские начали говорить о ней с сердечным сочувствием, как о родной. Красивая у нас воеводша молодая, да уж больно молода…

Собираясь вечерами, часто толковали об ушедших в поход мужьях и сыновьях, и при этом у Уневы дрожали слезы на ресницах. У других жен тархановских тоже было неспокойно на сердце – за много лет это был первый случай, чтобы вся дружина ушла на войну в дальний край. А долгими зимними вечерами, когда за стенами изб смыкала железные объятия ледяная Морена, так легко был представить смерть – закоченевшие тела в заледенелой крови, снег, засыпавший незрячие лица… И почему-то особенно страшно Мираве было за Уневу. У той муж молодой – будто месяц ясный, а Морена ревнива – самых лучших норовит забрать себе.

Чтобы отвлечься, рассказывали всякие предания «как дед сватался к бабке» и небылицы – про «одного парня из не скажу какого гнезда». И будто мало было свои тревог, девки и молодухи что ни вечер просили «страшное» – нравилось им слушать про мертвецов и ожившие кости.