— Входи, дитя.

Глаза отца чернеют, объединяя контрастирующие цвета красной яшмы и меда. Я вглядываюсь в них, стараясь понять, что за ними стоит. Злость? Ненависть? Готовность наброситься? Но я вижу в них только грусть. Меня захлестывает волна вины, и я чувствую себя сразу такой маленькой. Как ребенок, прячущийся за ногу родителя. Вот только у меня нет родителя.

Я сама стала матерью.

— Пожалуйста, Наоко, проходи, — настоятель снова приглашает меня.

Отец — самый важный человек в моей жизни. Его слово в нашей семье — закон. Вот только принадлежу ли я еще к этой семье? Я подхожу к нему и кланяюсь, чтобы показать свое послушание.

Настоятель кивает с мягкой улыбкой. Его голос мелодичен и спокоен.

— Наоко, мы с твоим отцом долго разговаривали о родильном доме и о том, как ты оказалась у нас...

Я не слышу остальных его слов из-за собственных мыслей. Я перевожу взгляд с отца на настоятеля. Седина, которая раньше только чуть серебрила его виски, теперь была совсем белой и растеклась шире, чем я помнила. Складки между его бровями стали еще глубже, а от уголков губ пролегли морщины, способные скрыть любые радостные чувства. Он полон достоинства и угрозы.

— ...и сейчас я вас оставлю, чтобы вы могли обсудить ваше будущее, — настоятель поклонился нам обоим и на пути к выходу ободряюще сжал мне руку.

Отец жестом предлагает мне сесть, и я подчиняюсь, но не поворачиваюсь спиной к двери. Я хочу видеть тени, осознавать, что моя девочка находится в нескольких шагах от меня. Меня все еще не отпускает образ брата Дайгана, исчезающего с моим ребенком.

Я смотрю в глаза отцу, но не нахожу слов. Мне тяжело даже дышать в его присутствии, поэтому я жду, пока он не начнет разговор первым.

— Я рад, что ты попросила настоятеля связаться со мной, — у него хриплый голос, словно он давно не разговаривал. Или это я забыла, как резко звучит он для моих ушей?

Я смотрю себе на руки, потом ему в лицо и на дверь, которую я вижу за его плечом. На тени за ней. На мою девочку. И первые слова, которые я произношу, принесены гневом.

— Ты знал, что... это было за место?

— Нет, — на мгновение его глаза закрылись. Когда он их снова открыл, они смотрели уже мягче. И да.

— Да? — я не смогла сдержать изумления. Так, значит, это он и есть то самое чудовище? Подозревать и убеждаться — не одно и то же. — Почему? Как ты мо...

— Подожди, — он вскидывает руку. — Из-за твоего кровотечения обаасан боялась... мы оба боялись за твое здоровье. Мы думали, что ты уже потеряла этого ребенка, понимаешь? А когда это происходит, то существуют определенные процедуры... которые должны... — он делает рукой неопределенные жесты, словно стараясь отмахнуться от неудобных слов, которые он так и не заставил себя произнести.