Я жду. Десять секунд? Двадцать? Мне кажется, что их проходит целая тысяча, пока он заговорил.

— Ты думаешь, что он вернется? — он говорит мягко и ровно, словно знает, что сила его слов может меня разрушить.

Могла.

Слезы текут по моим щекам. Дрожат губы. Зубы плотно сжаты, и я часто дышу. Я приказываю себе не плакать. Но уже слишком поздно. Я уже вишу на лозе между двумя тиграми. Голодные мыши грызут ее со всех сторон, чтобы заставить меня выбрать, в какую сторону двигаться. А я не знаю, какое выбрать направление. Какой тигр страшнее? Я поднимаю глаза и говорю, что думаю.

— Нет. Не думаю, что он вернется.

Я жду, глядя на отца, в ожидании его реакции. Воздух вокруг нас становится слишком тяжелым и неподвижным. Гулко колотится сердце. Маленькая птичка шевелится в моих руках. Я молюсь о том, чтобы она не закапризничала.

Он заиграл желваками.

— Каковы твои планы?

Значит, он хочет заставить меня просить.

Настаивает на моем унижении.

Требует, чтобы я умоляла.

Я бросаю взгляд на девочку. Я буду умолять ради нее.

Я низко кланяюсь.

— Я бы хотела вернуться домой, отосан. Помогать ухаживать за Кендзи и бабушкой. Я бы хотела занять свое место как...

— А что насчет нее?

Я поднимаю глаза на него.

— Она моя дочь.

— Она больна, — он фыркает и начинает ходить по комнате.

— Она поправится. Мы уже нашли способ ее кормить, — Я решаю не говорить, как мало она ест.

— Мы не вынесем бремени, которым является этот ребенок. Она требует слишком дорогого медицинского обслуживания.