В ту ночь разбежаться по своим делам не могли. А врубать телевизор казалось кощунственным. Мы смотрели и смотрели друг другу в глаза. Вселенная подвисла. Мы тоже не двигались. Только дышали. Сердца работали ровно, но сильно.
А потом, словно чувствуя, что наше личное время подходит к концу, Маринка спокойно вывела:
– Если ты чувствуешь риск и тревогу, мы не будем заниматься сексом, Дань. Но я не позволю тебе себя калечить.
Следом потянулась пауза, в которой мы оба пытались постигнуть всю глубину этого решения.
– Совсем? – выдохнул я, в конце концов. – Я хочу ласкать тебя.
– Ты можешь ласкать меня, – позволила Маринка.
– Осторожно, – добавил я.– Никакой ебаной спермы ближе, чем на метр к писюхе.
Она рассмеялась. Я остался серьезным.
Дышать тяжело было.
– Я люблю твою ебаную сперму, Дань, – заметила моя кобра, заставив воспламениться от похоти. – Значит, ты тоже позволишь мне тебя ласкать? – спросила она, впервые за эти дни выдав свое волнение. – Осторожно, конечно…
– Конечно.
Вместе выдохнули. И снова замолчали. Коснулись ладонями лиц, потерлись губами – легкость вернулась. Баланс восстановлен.
– Я буду писать для тебя всю жизнь, – зашептала Маринка. – Каждый наш день, пока мои руки будут способны это делать. Если у тебя возникнут вопросы по какой-то ситуации, ты всегда сможешь найти на них ответы
Но я уже знал, что «здесь» – растяжимое пространство. У нас было много инструментов для демонстрации своей любви.
Мы отпустили себя в ту же ночь. Ласкали друг друга, соблюдая озвученные правила – осторожно. Но со всей душой. С полной отдачей. И были счастливы.
Часть из Маринкиных дневников, как я позже понял, предназначалась не мне.
– Это для Дарины. Я пишу их с тех пор, как почувствовала ее отдельным существом. И сейчас – каждый ее день. Хочу, чтобы она, если ей, конечно, когда-нибудь это будет нужным, постигла все, что знаем мы.
– Классная идея, – прохрипел я. – Ты пишешь там и за меня?
– Конечно. Все, что ты делаешь для нее, родной.