— Пап, давай я принесу хотя бы воды? — предложил Николай и ушёл в столовую вместе со Степановной.

— Жень, мне непонятно вот что, — вступил в разговор Зорин, когда Николай принёс воды отцу, тот отпил глоток, поставил бокал на стол. Вадиму и Виктории всё, что они услышали, было в настоящую диковинку. Оказывается, вот какие страсти кипели вокруг семейной реликвии. — Каким образом письмо Беаты попало под обивку ларца, если оно предназначалось для её кузин?

— Ответа на этот вопрос у меня нет, но я могу предположить, что ваша с Николаем прапрабабка просто перепутала письма. Может, и было от неё какое-то послание потомкам, кто знает. И куда оно делось — загадка. Зато у нас есть письмо с правильным переводом, которое, кстати, разъяснило все тайны. Так что, его вполне можно считать посланием потомкам. Как ты думаешь, Вадим?

— Да, пожалуй, соглашусь с тобой, господин сыщик, — усмехнулся Вадим.

— Владимир Григорьевич, может быть, в другой раз договорим? — предложил Турчанинов, видя, как он нервничает.

— Нет, Евгений Борисович, давайте уж закончим сегодня. Я в порядке, правда. Постараюсь свои эмоции сдерживать. Но вы поймите и меня — такой удар, начиная от внука и заканчивая ложью переводчика Михаила. Как он мог? Чего добивался?

— Чего добивался? — следователь задумался всего на секунду. — Он хотел напугать вас, да так, чтобы вы избавились от гарнитура. Зависть. Всё та же чёрная зависть. Низье хотя бы признался, что ему заплатили, и покаялся, сумев всё исправить. А вот ваш переводчик не пошёл по этому пути. Он намеренно исказил факты, усилив информационный негатив, таким образом, подталкивая вас к мысли, что вам ничего не остаётся, как избавиться от раритета. У нас был разговор с этим молодым человеком, под нажимом он во всём признался.

— Мне так трудно это понять, ощущение, будто я совсем не знаю людей, — признался Фертовский-старший, — я столько лет прожил на свете, и, оказывается, ничего не понял в этой жизни. Я наивен, как младенец.

— Это не наивность, а, скорее, порядочность, честь, искренняя вера в людей, в человечество, — ответил Турчанинов, — мне-то как раз этого не хватает. Я везде вижу преступников, всех подозреваю — издержки профессии. Что поделать. Главное, не совершить ошибки, иначе пострадает невиновный.

— Жень, а что будет этому переводчику Михаилу? — спросил Вадим.

— Да ничего, мы ничего не можем ему инкриминировать. Плохой перевод письма? — он опять усмехнулся. — За это у нас в стране не сажают. Хотя я бы поговорил наедине с этим мальчиком, и кое-что объяснил бы ему. Но боюсь, что слишком поздно. Он уже испорчен. Как и ваш внук, простите, Владимир Григорьевич, но я вынужден сказать о нём. Хотя мы так и не нашли Вилли Фертовского — ни его, ни гарнитур, который он выкрал у вас со своим подельником, мы узнали некоторые подробности его жизни. Вы готовы их услышать?