Мои родители были в глубоком шоке, когда я появилась у них на пороге с чемоданами в руках. Первоначально они подумали, что это Саша выставил меня из дома. Мне пришлось приложить массу усилий, прежде чем они поверили, что я ушла сама.

По собственному желанию.

Потому что разлюбила. Именно так я и аргументировала свое решение.

Они не верили мне.

Неделю, две, три, месяц и даже в день официального развода они до последнего надеялись, что я передумаю.

Но этого не случилось.

Мы развелись в декабре. За неделю до конца года и за два месяца до того, как в Москве был выявлен первый случай Ковид-19, положивший начало стремительно распространяющейся эпидемии. Никто тогда не предполагал, что мир совсем скоро изменится, добавив всем нам новых испытаний, выдержат которые не все, далеко не все.

Но это было потом, после, а сначала был зал суда…

Чтобы соблюсти формальности, я приехала в Питер на электричке, на руках был обратный билет на вечер, а голове звенящая пустота от успокоительных таблеток. Я намеренно опоздала на пару минут, чтобы ненароком не столкнуться с Кравцовым. В том, что он появится в суде я не сомневалась, как и в том, что Саша наверняка будет настаивать на предварительном разговоре, потому что шанса объясниться я ему так и не дала.

А он пытался, настойчиво пытался. Приезжал в Москву, искал меня у родителей, долго осаждал Варьку, требуя у нее мой новый номер телефона, дежурил возле фонда, где я раньше работала…, но все было бессмысленно. Москва – город, в котором очень легко затеряться, если хочешь, чтобы тебя не нашли, а я хотела. Я отчаянно нуждалась в убежище.

Смутно помню, как зашла в зал заседаний. Все происходило словно в кошмарном сне, в дурмане. Я двигалась, говорила и действовала на автопилоте, полностью отключив эмоции. Вру, не полностью. Что-то оставалось… глухая тянущая боль в области груди, заглушить которую не могло ни одно успокоительное.

Слушание прошло сравнительно быстро. У нас с Сашей не было детей, я не претендовала на совместно нажитое имущество, что существенно ускорило неприятный процесс. Кравцов не стал возражать против развода и требовать время для примирения, чего я в глубине души очень боялась, и, вообще, вел себя на удивление тихо и отрешенно. Я ни разу не взглянула на него, не смогла, хотя очень хотелось. Хотя бы одним глазком… Я держалась, едва держалась на ногах, но стояла прямо, расправив плечи и сохраняя бесстрастное решительное выражение лица. Я репетировала его перед зеркалом не один день, пока маска ни приросла ко мне намертво.

А он смотрел. Еще как смотрел. Я физически ощущала его сверлящий, разбирающий меня на атомы взгляд. Жуткое чувство, ни с чем не сравнимое, пробирающее до костей. Мне хотелось уйти, убежать без оглядки, забиться в безопасный угол и выкричать свою боль. Я считала минуты, пряча дрожащие пальцы в карманах зимней куртки, и отрешенно глядя в пресное уставшее лицо мирового судьи. Шея и плечи затекли, в висках гудел пульс. Меня то знобило от холода, то бросало в жар, я готова была сорваться в любую минуту, но не имела никакого права на жалкую слабость.