— Угу, — все еще конкретно торможу, тру ладонями лицо и еле выползаю из кровати под надоедливое жужжание Осборн, которая стоит, будто надсмотрщик, и караулит каждое движение. — Я там обязательно нужен? Садизм просто из теплой постели на дубарь выходить.

— Ты вообще-то участник группы, поэтому…

— Поэтому не продолжай, — кривлюсь и натягиваю штаны, прекрасно зная, что колючка смотрит. — Я прямо чувствую твой пошлый взгляд, а все могло бы быть иначе, если бы кто-то не захрапел… Мы точно спешим на эти дурацкие съемки?

— Не считаешь это… м-м-м… странным? — встречаю раздраженный взгляд и приподнимаю бровь.

— Что «это»? — беру кофе, сигарету в зубы и приоткрываю окно, щелкая зажигалкой.

— На пляже в Малибу ты не был таким любезным, — Ливия с досадой поднимает глаза и, вздохнув, жмет плечами. Затягиваюсь и медленно выдыхаю, не совсем еще въезжая, к чему она клонит. — А спустя два месяца ведешь себя обычно и остаешься ночевать.

— Ну-у-у… я человек настроения, — криво лыблюсь, но на лице девушки до сих пор нарисовано негодование.

— Окей, тогда давай не переступать черту «просто знакомые» или… друзья, — вполне серьезно заявляет Осборн, скрещивая руки на груди, и я давлюсь смехом вместе с дымом. Она точно сказала это?

— А тебя ничего так… м-м-м… не смущает… — медленно обвожу глазами ее плавные изгибы, и ухмыляюсь, — друзья разве хотят друг друга?

— Это одностороннее желание, — категорично говорит девушка, но легкий румянец на щеках ее сразу предает.

— Ага, я это заметил, когда твои губы… — не договариваю и подхожу ближе. — Делали минет моему языку. Предложение прокатиться на аттракционах еще актуально… и спуститься вниз, — показываю глазами на пах, — тоже.

Вместо дерзкого ответа, который я привык слышать, Ливия окидывает таким взглядом, что я перестаю ржать. В карих глазах нет теплого огня, теперь там горит костер равнодушия. Он испепеляет все слова, и я непроизвольно отступаю. Она же говорила, что не боится… Солгала? Почему слова людей так недолговечны, как и их присутствие. Черт… Да о чем я. Они всегда уходят из моей жизни. Я привык, что мой спутник — одиночество. Так даже лучше… Лучше, чтобы она испарилась.

— Надо уже ехать, время, — пробирается сквозь мысли натянутый голос Ливии. Надеваю толстовку, куртку и сухо бросаю, проходя мимо:

— Жду на улице.

Почти до вечера мы разъезжаем по Эдмонтону по значимым местам: школа, парки, пляжи Норд-Саскачевана, забегаловки, родной «Yardbird Suite», встречая на каждом шагу поклонников и даже бывших одноклассников, знакомых. Если с утра мое настроение можно было охарактеризовать «терпимо», под вечер я держался из последних сил, чтобы не послать все к чертовой матери: дебильные съемки, валяющих дурака друзей, Джинет с ее долбанной книгой, снежную королевну Осборн. Единственная вещь, с помощью которой пламя гнева могло погаснуть, лежала в портмоне. Несколько грамм спасали от навязчивых размышлений, от нестерпимой жажды выплеснуть ярость, от желания причинить моральный вред Ливии. Немного порошка, чтобы не сделать хуже… Чем в итоге я воспользовался, ускользнув.