Не понимаю другого – на кой хер мне теперь та квартира и все те планы, что строил на ее счет? Потому что женщины, которая плотно и неотвратно в этих планах участвовала, больше нет.

Для меня нет.

И я понятия не имею, как мне принять эту новую реальность.

И как вообще жить дальше.

Глава сорок первая: Венера

Глава сорок первая: Венера

Глава сорок первая: Венера

— Давай, открой рот, - говорит моя персональная санитарка: крупная женщина неопределенного возраста с седыми волосами, собранными в странный шар на макушке.

Послушно открываю рот и просто жду, пока она проверит, действительно ли я проглотила лекарства. Понятия не имею, что они мне тут дают, потому что за несколько месяцев уже привыкла к тому, что ни на один свой вопрос так и не получила ответа. Знаю, что утром у меня две маленьких желтых пилюли (после них эта баба чуть не с ногами залезает мне в рот, чтобы точно убедиться, что я проглотила «завтрак» и не блефую), днем - одна желтая и две белых; в четыре - одна синяя; а перед сном, как сейчас - белая и розовая, круглые и огромные, как канализационные люки. Проглатывать их особенно тяжело.

— Какое сегодня число? - спрашиваю, глядя на хлещущий по окнам дождь. Погода так разбушевалась, что ветер гнет маленькие, покрытые первыми зелеными листочками деревья чуть ли не к самой земле.

— Спокойной ночи, - ворчит санитарка и выходит.

Я на всякий случай все равно прислушиваюсь, но она никогда не совершает ошибок, и ключ дважды проворачивается в замке моей личной комфортабельной темницы с мягкими стенами и зарешеченными окнами. Отсюда вид только на зеленые росчерки леса и лоскутные поля - черные, зеленые и желтые.

Единственное, что я знаю - уже давно весна.

И мой живот стал таким огромным, что теперь я передвигаюсь исключительно придерживая себя за поясницу, потому что иначе кажется, будто мой позвоночник точно не выдержит и переломится, как некачественная зубочистка.

Я практически не помню своих первых дней здесь. Или недель? Или месяцев?

Большую часть времени, когда приходила в себя, видела только белый потолок и торчащую в моей вене капельницу.

В палате гасят свет и я, подождав несколько минут, пока затихнут шаркающие шаги в коридоре, встаю, медленно продвигаясь к окну. У меня такая плотная решетка, что я не смогу просунуть между прутьями даже кулак, но даже если бы смогла - стекло все равно отодвинуто в раме на добрых полметра, и его никак не разбить. Но зато у меня есть этот вид - единственное, что хоть как-то меняется в моей затворнической жизни. Только благодаря ему и редким осмотрам у врача, я понимаю, сколько времени прошло на самом деле.