Нужно думать о маленькой жизни внутри меня, потому что она - единственное, что у меня осталось. Маленькая частичка любви, которая так и не случилась.

Вспоминаю совет надзирательницы и начинаю считать время между схватками. У меня нет ничего, даже отдаленно похожего на часы, а мысли текут вязко, словно патока, но все-равно кое-как справляюсь со счетом. Получается примерно каждых три минуты. Это еще нормально или уже критично?

Когда, наконец, лязгает дверной замок, мои схватки сокращаются до двух минут.

На пороге появляется надзирательница в сопровождении двух крепких санитаров и каталки, на которую меня укладывают как какую-то медузу. Санитарка небрежно подбирает мою свисающую руку и роняет мне на живот, потому что я сама не в силах это сделать.

— Дыши, - говорит тоном бессердечной салдафонши. - Не ты первая в этих стенах рожаешь, не помрешь.

— Главное… ребенок. С ним все будет хорошо?

Глупо задавать этот вопрос женщине, у которой на лбу написано, что она может запросто, не моргнув глазом, переступить через умирающего котенка или щенка. Но мне больше некого спрашивать, а сама я так ужасно боюсь, что готова поверить даже в то, что последние недели малыш в моем животе даже не шевелился. Как будто… если бы я видела огромный живот собственными глазами, его могли просто украсть из меня однажды ночью. Но так ведь бывает как раз перед родами? Пока меня везут по тускло освещенному коридору, и колесики каталки монотонно стучат по гранитному полу, я пытаюсь вспомнить, действительно ли слышала что-то такое или выдумала ради самоуспокоения?

— Какой у меня срок? - спрашиваю сухими губами, которые уже почти не в состоянии разлепить.

Конечно, салдафонша не отвечает и на этот вопрос.

Меня привозят в ярко-освещенную палату, и я болезненно морщусь, пытаясь спрятать лицо в плече, чтобы не ослепнуть. Здесь терпко воняет антисептиком, но я, по крайней мере, успеваю увидеть большой гинекологический стол в центре и врачей в белых халатах. Среди них, кажется, та белокурая женщина, которая уже пару раз осматривала меня на УЗИ, но я снова не уверена. После всех этих бесконечных резиновых дней без границ, таблеток, терапии у врача, задающего сводящие с ума вопросы, я больше не могу отличить реальность от своих выдумок.

Врачи о чем-то переговариваются между собой, кто-то надавливает мне на живот, кто-то разводит ноги, и я чувствую неприятное давление в промежности.

— Открытие на три сантиметра.

Мне никто ничего не объясняет, сколько бы вопросов я не задавала.

Поясницу снова простреливает, на этот раз так сильно, что я срываюсь на крик.