Олэську, как и обещал мне Кудряшов, переправили вместе с другими беженцами в Берлессию. Мне даже разрешили проводить её на поезд.

Было больно смотреть на сестру. Она выглядела испуганной, взгляд потухший, больной. Олэська не хотела уезжать из Кижей, плакала и просила меня поехать с ней, разрывая мне и без того изодранное в лоскуты сердце.

— Я скоро приеду, Лэсь, — пообещал я ей, зная, что этого никогда не будет.

— Поклянись, Серёжа! Поклянись памятью мамы и папы! — требовала она, как капризный ребёнок.

— Клянусь! — заставил я себя произнести это неподъёмное слово. — Отомщу твоим насильникам и приеду!

— Мне этого не надо! Я не хочу больше никаких смертей!

Это мне было нужно, не ей. Я больше не был патриотом, не хотел воевать за независимость Северо-Боровинской области, потеряв веру в то, что её отделение когда-либо случится на самом деле. А мне так нужна была хоть какая-то причина, чтобы остаться, и прежде всего, в живых.