Из горла вылетает стон боли и жалости к себе.

Врач говорит:

– Проведем осмотр и попробуешь поесть.

Есть и правда очень тяжело. Кроме боли в глотке и нехватки сил, чтобы шевелить челюстью, есть еще желудок, который не хочет принимать пищу. Он словно слипся и пытается вытолкнуть еду обратно. Я съедаю сколько могу, и меня оставляют в покое.

Следующие сутки проходят в агонии из-за неспособности сделать хоть что-то – заговорить или двинуться. Это невыносимо, и я постоянно плачу, виню себя за такое наплевательское отношение к жизни. Я не хочу умирать, боюсь умирать, и мне страшно навсегда остаться такой.

Я нарушаю наставления врача о покое и пытаюсь делать все, чтобы перестать быть овощем и снова стать человеком.

Врачи и медсестры ругаются, но остановить меня не могут и в итоге действуют по ситуации. Отец и Том по очереди навещают меня, и через боль я пытаюсь разговаривать с ними.

Том приходит в тот день, когда я, тихо и недолго, но могу говорить. Он садится напротив меня, молчит, и я вижу, что ему плохо. В этом виновата я, и понимать это – ужасно.

– Ты не в тюрьме, – хриплю я.

Том смотрит на меня, отвечает:

– Смотря что ты имеешь в виду под тюрьмой.

– Скифф… – шепчу я, из последних сил поднимаясь в кровати, – ты его…

– Это было месяц назад, – прерывает Том.

Да, было. Да, месяц прошел, но для меня это было мгновение, и я переживаю.

– Он жив? – спрашиваю.

Том удерживается от того, чтобы закатить глаза.

– Да.

– С ним все нормально?

– Да.

Я обдумываю вопрос, говорю: