Пока он преследовал ее вниманием, Сладкова дошла до ступенек и поднялась к нему на крыльцо. Остановилась перед Аравиным, сохраняя многозначительную дистанцию. Приоткрыв алые губы в слабом вдохе, опустила веки вниз. Густые волосы, не обремененные какими-либо аксессуарами, рассыпались по плечам девушки тяжелыми прядями, слегка прикрывая порозовевшие щеки.

Егор словно физически ощутил, как неизъяснимо-мрачное напряжение массивной бесформенной грудой легло между ними. Сердце застучало непоследовательными рывками, будто раздумывая, и никак не определяясь с ритмом. А может, оно и вовсе стремилось остановиться от удушающей муторности, скользнувшей за пазуху.

– Давай потом поговорим. Не сегодня, – безо всякого выражения предложила Стася.

Спину Аравина полоснуло огнем. Словно обжигающий пар прошелся по коже.

– Нет, – выказал категоричный протест, изучая неестественно отстраненную девушку тяжелым взглядом. – Сейчас. Поехали.

Эмоции Егора бушевали прямо на выдаче. Не перегорали внутри. Прорывались наружу. Ему нестерпимо хотелось хорошенько встряхнуть внезапно хладнокровную Стасю.

– Я не поеду, – решительно встретилась с ним глазами.

Рассматривал ее, и ничего не видел. Пазлы наискось ложились. Не совпадали. Впервые со дня их знакомства Стася закрылась. Спрятала эмоции. Ушла в глухую оборону.

Ее бесчувственное выражение лица тупым ножом сдирало с него кожу.

– Новую игру затеяла? – грубый тон его голоса резанул сомнительную тишину.

Сладкова тяжело выдохнула, но промолчала. Поджимая губы, глазами никаких эмоций не выдавала.

– Настя?

– Что?

– Разомкни свой прекрасный рот и объяснись!

– Не сегодня.

Он знал Стасю три с половиной года. Давно научился предсказывать все ее реакции на любое возможное действие. Но с такой Сладковой Аравин столкнулся впервые. Его раздражало то, что она контролировала свои слова, свои эмоции, ситуацию в целом. Повторяла его собственные схожие приемы.

– Что значит: не сегодня? Суббота – мой день, Сладкая, – голос Егора неосознанно стал резче и требовательней. Послышались в нем и нотки собственничества, голого эгоизма. Ощутив сопротивление, пошел нахрапом. – Мой.

– Что же ты, Егорушка, вспомнил об этом почти в воскресенье утром? – сбиваясь со своего беспристрастного тона, спросила Стася. Уловив, наконец, ее эмоции, ощутил мрачное и сочное удовлетворение. – В костюме, я смотрю. Весь из себя… Очередной вечер благотворительности?

Ситуация прояснилась с поразительной четкостью. Сошлись пазлы. Обозначилась картинка. И первым делом Аравин испытал не что иное, как малодушное облегчение, понимая истинную причину Стасиной демонстрации независимости. Но, невзирая на это, заложенная ею внутри него ярость продолжала модулировать и разрастаться.