– Замолчи, мальчишка! – взревел Герд, и его лицо налилось краской, обозначая глубокие морщины. – Это война, черти тебя возьми, а на войне люди гибнут!

– Ты стратег, Герд, и ты не сумел предвидеть смерть, но смерть Каи ты увидишь за тысячу километров – и все равно отправишь, да?

– Не каждая стратегия оканчивается успехом, пора бы уже свыкнуться с этим.

– Брось, Герд, просто признай, что все это – детские игры. У нас нет оборудования, нет людей, нет плана, обучение ни к черту, а ты хочешь вершить революцию!

– Да, мы часть этой революции, глупый ты мальчишка! – впервые в жизни мы наблюдали, как скалится Герд. – Что ты видишь в этой нации? Слабый народ, загнанный в угол, у которого отняли все: кров, пищу, детей, семьи, оставив одним лишь никчемные жизни. да, у нас нет ничего, и мы подняли революцию. Потому что никто больше не согласен жить по канонам Правительства! А теперь успокойся и возьми себя в руки. Твоя Кая жива – стоит перед тобой цела и невредима. Чего ты еще хочешь?

Он молчал, наверняка даже не зная, что ответить. Герд с умением дельца душ замыкал потоки изречений.

– Киану, я сама вызвалась на эту операцию…

– Замолчи! – оскалился он, резко обернувшись ко мне. – Тебя черти несут бог весть куда! Сама не знаешь, что тебе нужно. А ты, – он повернулся к Натаниэлю, чье лицо истекало кровью, – еще раз к ней приблизишься – неважно, спасти или убить – я тебя сам прикончу, – он поднял испачканные кровью изящные длинные пальцы. – Вот этими руками.

Полный ярости, бурлящий в своей ненависти, он развернулся и ушел в направлении леса.

– Ах, мальчик мой, Киану… – Мальва сложила ладони в жесте молитвы, едва касаясь тонких губ.

Руни, с видом жалостливой девочки, подбежала к Натаниэлю, попыталась коснуться его лица, но он грубо оттолкнул ее. Я смотрела ему в глаза, и читала в них ненависть. Глаза Орли, несмотря на неожиданную ее помощь с пистолетом, отражали чуть более оскорбленную злобу, чем оные напарника. Они все меня ненавидели.

Я побежала в сторону, где несколько мгновений назад исчез Киану. Пробежала мимо могилы Ноя, импровизированного летнего душа, мусорной ямы, оказалась в чаще леса. Я все звала его. Ну что на него нашло? Зачем было устраивать это представление? Разве это что-то изменит? Все мы избиты и ранены, одиноки, как волки, и все миримся, ибо смирение – в крови народа.

Он не отзывался, да и не глупо ли было ждать иного? Но я шагала вперед, пока, наконец, не набрела на одну из гор, на коих Герд учил нас лазать. Он сидел на вершине, точнее, я видела одни его ботинки. Неприкаянный, такой дикий, – как наши скалы. Я вскарабкалась по западной стороне. Заслышав, он даже не шелохнулся. Я устроилась рядом. Его взор вперился в горизонт Ущелья: купол церквушки, разрушенное здание Совета, погромы на площади, разбитый завод, взорванные шахты, горевшие дома советников и приезжих вельмож, опустевшие улицы, обреченность. Вот он, наш малый мир: сломленный, разгромленный, пустой, безнадежно утерянный. И с каждым разом глядя на него, – все только хуже.