Он дает знак охраннику. В комнату вносят шприц и потрепанный флакон с почти прозрачной жидкостью.
88
88
Острее всего боль испытывается ночью; слабее – днем, еще слабее – вечером. Не надейтесь на снисхождение; комитетник, заинтересованный в скорейшем завершении дела, предпочтет не спать ночью, но провести допрос, чем пользоваться удобным случаем для исполнения обязанностей. Знаком по-настоящему испытываемого страдания следует считать не крик, а значительное расширение зрачков. При обычной стимуляции они не меняются. Очень мучительной является блокировка дыхания без доведения до отключения сознания. Только ради всего святого, не пытайтесь задерживать дыхание постоянно. Комитетники ведь тоже не идиоты. Можете быть уверены, если им от вас что-то нужно, помереть они вам не дадут. Так что постарайтесь просто пережить этот момент, как вы переживаете очередную тренировку. И еще: остерегайтесь раздражать курильщиков. Потому что если они возьмут свои бычки – вам не поздоровиться.
Острее всего боль испытывается ночью; слабее – днем, еще слабее – вечером. Не надейтесь на снисхождение; комитетник, заинтересованный в скорейшем завершении дела, предпочтет не спать ночью, но провести допрос, чем пользоваться удобным случаем для исполнения обязанностей. Зн
ком по-настоящему испытываемого страдания следует считать не крик, а значительное расширение зрачков. При обычной стимуляции они не меняются.
Очень мучительной является блокировка дыхания без доведения до отключения сознания. Только ради всего святого, не пытайтесь задерживать дыхание постоянно. Комитетники ведь тоже не идиоты. Можете быть уверены, если им от вас что-то нужно, помереть они вам не дадут. Так что постарайтесь просто пережить этот момент, как вы переживаете очередную тренировку. И еще: остерегайтесь раздражать курильщиков. Потому что если они возьмут свои бычки – вам не поздоровиться.
Ведут в комнату пыток, соседний отсек. Там слишком много мебели и деталей, чтобы сосредоточиться и разобраться что к чему. Отчетливо вижу огромную емкость с водой, стопку грязных ведер. Гриф стоит спиной к нам, курит, перечитывает какой-то документ.
– Фрау Армина! – он разводит руки в знак радушного приветствия, но не движется навстречу. – А я тут пытаюсь выведать кое-что о вашей союзнице – Каре Шарра. До чего ж славно кто-то поработал над ее досье! Но что же – это не так важно, – садится в потрепанное кресло, отбрасывает бумаги, затягивается сигаретой. – Вы знаете, что тот парень – ну, тот самый, с которым вы так браво дрались – скончался сегодня ранним утром. Вот так новость! Ожоги борщевика оказались несовместимы с жизнью, несмотря на борьбу врачей лучшей столичной больницы! – он замотал головой, как самая настоящая деревенская клуша, что возмущается при виде очередной развратной девицы в селе. – Один-ноль, негодница, – он пожурил указательным пальцем; отложил наполовину недокуренную сигарету в стеклянную резную пепельницу. – Вы не надумали мне рассказать что-нибудь? Ваше полное имя, возраст, род деятельности? – молчу; он приторно улыбается, подходит ближе, рассматривает шею в ожогах и волдырях, поворачивает голову так, как ему удобно. – Какое лицо! А какая шея! – разрывает верх мастерки. – Никогда мне не забыть ее, особенно в тот вечер! – хватает сигарету и прижигает волдыри.