– За победу. За нашу победу! За победу нашей великой Родины!

– Ну да, это все патетика! – усмехнулся Шульц. – До Союза тысячи километров. Позади все же Ханой, а не Москва.

– Ошибаетесь, – Рузаев отставил стакан с водкой в сторону. – Ошибаетесь. Мы сейчас и Москву защищаем, и Ленинград, и Киев, и всю Россию. Если мы сейчас не покажем им силу нашего оружия, после Ханоя будет Москва. Поднять воздушную армаду с атомными бомбами, и вперед. Они сейчас на примере Ханоя проверяют нас и попробуют план уничтожения Москвы. А а мы покажем, что ни один их самолет до Москвы не долетит. Ни один. Как этот!

С этими словами он расстегнул планшет и выкинул на стол кусочек рваного дюраля, который жалобно звякнул, упав на стол.

– Что это? – удивился Кашечкин.

– Это Пауэрс. На память лично для меня. А для них, – Рузаев показал на небо, явно намекая на американцев, – у нас в музее Советской армии еще один такой же лежит. Будешь в Москве, сходи, полюбопытствуй. На долгую-долгую память. Чтобы им война эта ночами в кошмарных снах снилась, чтобы забыть ее не могли. Чтобы помнили, что получается из попыток завоевать мировое господство. Чтобы пятьдесят лет потом внукам своим о ней рассказывали, книжки писали и фильмы снимали.

Кашечкин усмехнулся.

– Вон какая война была, вторая мировая, сколько людей погибло. А у них в фильмах Америка героически победила всех, причем без особых усилий.

– Так они почти не воевали, – покачал головой Рузаев. – А здесь мы их гордости, их силе, флоту и авиации так прикурить дали, что пехота на своей шкуре это прочувствовала. Их здесь так проняло, что они Вьетнам долго помнить будут.

– А вы правы! – Шульц обнял за плечи Рузаева и Кашечкина и подмигнул внимательно слушавшему Тхи Лану. – Вот пройдет лет двадцать…

– И пойдем мы в кино смотреть американский фильм о вьетнамской войне… – продолжил слегка охмелевший от тепла и уюта Рузаев.

– И покажут нам в этом фильме, как Сильвестр Макарони русских пачками побеждал! – захохотал Шульц.

– Да вы что? Они покажут, как ужасна война.

– Никогда в жизни не покажут они, как мы тут их влет, как куропаток, бах-бах!

– И ведь никто из наших пока не погиб, – покачал головой Рузаев. – Сколько сбито американцев, сколько их в плену, и ни одного нашего.

– Вот что, с этими разговорами мы и водку забыли! – хлопнул его по плечу Шульц. – А пить в таком случае надо за то, чтобы все живы остались. Эй, парень, не спи!

Кашечкин поднял голову, взял свой стакан и они дружно, со звоном чокнулись, затем выпили.

– Нам дороги эти позабыть нельзя… – затянул Рузаев. Шульц подпел, и они с чувством исполнили эту старую военную песню. Кашечкин и Тхи Лан молча смотрели на них.