Три русских офицера пели, а пожилой вьетнамец, не знавший слов, мелодично мычал в такт и музыкально стучал ложкой по стакану.

***

Утром Кашечкину было худо. Правда, и ночью ему тоже было не очень хорошо. Вместо приятного расслабляющего сна в голову лезли кошмары. То он сидел за пультом, а с экрана на него летел самолет и стрелял. То ему снились джунгли, то Шульц, и в каждом сне присутствовали кнопки, тумблеры, маховички и манипуляторы, и отчаянные попытки вычислить скорость цели. Кашечкин потел, просыпался, пил противную теплую воду из графина и снова пытался заснуть. Снова приходили дурацкие сны. Утро принесло испарину, дрожащие руки и больную голову. Хорошо, что гуманный Шульц на сутки отложил его отбытие на позиции.

Кашечкин лежал в полудреме. Голова болела, глаза ломило. Он расслабился и мысленно взялся за бумагу и карандаш, как он уже делал это много раз.

«Здравствуй, дорогая Света! – мысленно начал писать он. – Давно мы не виделись. Как там Москва? Наверное, цветет и хорошеет? Если бы ты знала, как я люблю тебя, как мне хочется с тобой увидеться, обнять тебя и поцеловать. Тебе будет хорошо со мной. Я здесь узнал много нового и многому научился от нашей вьетнамской переводчицы…»

– Ой, что-то не то! – Кашечкин мысленно стер эти строки и написал иначе:

«Конечно, здесь настоящая война и мне очень трудно. Постоянно рискуем жизнью. Недавно был очень тяжелый бой, и меня за него представили к ордену.

Я очень благодарен твоему отцу…»

Кашечкин поежился, но глаза не открыл и продолжил:

«…Очень благодарен твоему отцу за то, что он помог мне попасть сюда и испытать свое мужество. Когда я вернусь, то получу хорошую должность, куплю машину, и мы с тобой поженимся. Я очень, очень люблю тебя и с нетерпением жду встречи».

Кашечкин вздохнул, поставил точку и открыл глаза. По телу разлилась приятная истома. Он встал и пошел умываться.

Побрившись, Кашечкин надел парадную форму и вышел на улицу. Там было ветрено, и он пошел вперед, с завистью глядя на велосипеды и рикш. И только тут он понял, куда идет. Он свернул по памяти, и попал на улицу, превращенную в небольшой базарчик. Прямо на земле, расстелив циновки, сидели вьетнамцы в широких конических шляпах и смотрели на нехитрый товар, разложенный на земле или на циновках. В основном это была еда – фрукты, частью знакомые, частью неизвестные Кашечкину.

Увидев советского офицера, все торговцы вежливо закивали и начали что-то быстро говорить, обращаясь и к нему, и друг к другу одновременно.

Вообще-то Кашечкин, бывая во вьетнамских городах, привык к знакам внимания. Чем дольше шла война, тем больше любили русских вьетнамцы. На улицах простые жители толпами ходили за офицерами, просто глядя на них. Теперь, после успехов в отражении налетов, Кашечкин не раз видел полные обожания глаза детей, женщин и мужчин, остановившихся, чтобы посмотреть на него.