Женя тоже отвела глаза, смутившись. С одной стороны приятно осознавать, что тебя наконец услышали, поняли, узнали правду. С другой – уж кто-кто, а начальник всегда был к ней добр.

Разве что один момент всё же хотелось прояснить.

– Зачем понадобилось подменять картины там, на чердаке? – спросила она прямо, решив не ходить вокруг да около. – Для чего нужны были те натюрморты? Ты мог бы просто забрать работы Бертин, никто бы и не узнал. Там столько хлама хранится, что…

– О, солнце моё, здесь ты заблуждаешься, – перебил её Фабрис и галантно подставил локоть, предлагая пройтись по галерее. – Всё, что связано с Бертин, для Эду очень болезненно…

«А для меня – всё, что связано с Эду».

– Особенно это касается её последнего года жизни, – Фабрис снова вздохнул. – Мы ничего не поняли тогда. Думали – переутомление, временное помутнение. Знаешь, она ведь с таким пылом принялась за организацию экспозиции в пыточной зале. Нарисовала серию огненных картин для оформления стен. Работала и днём, и ночью, словно одержимая всей этой ведьминской темой. А потом и вовсе… Говорила всякое, фантазировала, вжилась в образ… как мы думали… Слепые идиоты!

Выставочный зал закончился уютным закутком с мягкими диванчиками и кофейным автоматом. Они остановились у окна. Солнечные лучи пронзали стёкла и разбивались на множество бликов, живописно рассеиваясь по полу и стенам, словно так и было задумано. Женя залюбовалась причудливой игрой света, когда Фабрис произнёс медленно и мрачно, будто специально на контрасте с жизнерадостной обстановкой:

–Я никогда не рисую сны или ночные кошмары. Я рисую свою собственную реальность, – он сделал паузу. – Права была гениальная Фрида Кало. Бертин ведь рассказывала нам обо всём. Поначалу. Но мы были глухи. Искали проблему в ней, а надо было смотреть по сторонам.

Фабрис очнулся от воспоминаний и легко похлопал Женю по руке, покоящейся на его локте. Они двинулись в обратную сторону, снова вдоль картин мадам Роше

– Конечно, Эдуар принял меры – психологи, клиники… Но лучше ей не становилось. Иногда казалось, что всё налаживается, но потом… Эх, – он сокрушённо махнул рукой. –  В конце концов она замкнулась в себе, и вот, – Фабрис кивнул на ближайшее полотно, где хрупкая девушка сидела спиной, а по её нежной коже расползались острые морозные узоры, нанося глубокие раны, рассекая льдистыми хлопьями плоть до самого позвоночника. – Бертин  выплёскивала своё отчаяние на холст.