Поэтому просто улыбаюсь.
– Это всего лишь дурацкое воспоминание. Я засуну салфетку в фотоальбом. Ты больше ее не увидишь, и мы обо всем забудем.
– Да ты, на хрен, издеваешься?
Опять это слово.
– Кики…
– Мэл, – передразнивает Кэт, – меня достало, что все прощают тебя из-за твоих чертовых магических чар. Ты увиливаешь.
– Я не увиливаю. Я просто отказываю тебе в просьбе.
– Подонок, вот ты кто.
– Тоже верно, – парирую я.
Мне не оспорить ее слова. Именно подонком я себя и чувствую. Но и Кэт не святоша, какой сейчас прикидывается.
Кэт подлетает ко мне и дает пощечину.
Я чувствую обжигающую боль на скуле. Сжимаю зубы. Интуиция подсказывает, что я веду себя как упрямый сукин сын, что мне и правда пора выкинуть эту чертову вещь. Салфетка ничего не значит. Ничего не значит с того дня, как Рори сказала: «Прощай». А даже если бы и не сказала, то ее письмо не оставило сомнений.
А теперь давайте поиграем в адвоката дьявола и упомянем, что есть доля сомнений, что с ее стороны не все кончено.
Давайте представим, что мы снова встретимся, года через четыре, потому что у судьбы странное, извращенное чувство юмора.
Давайте представим, что Рори больше не сучка из ада и решает выполнить условия договора.
Что тогда? Я брошу маленького Глена, Кэтлин и всю свою семью – они точно отрекутся от меня, если я сбегу с этой янки, – и заживу долго и счастливо с девушкой, которая избавилась от моего ребенка, не обсудив предварительно со мной?
Я иду на кухню, слыша, как Кэтлин шлепает по полу босыми ногами. Останавливаюсь у мусорного ведра, вынимаю из кармана салфетку и сминаю ее, собираясь выкинуть вместе с глупыми воспоминания о Рори.
Я держу салфетку над ведром, сжимая так сильно, что трясется рука.