Мое лицо тщательно вылизывало небольшое, но, очевидно, энергичное гадство типа псовых — понять породу было невозможно — уши длинные (язык, по ходу, тоже), шерсть короткая, тело мускулистое, хвост купированный, морда… Ну, для меня все собаки на одно лицо — красивое. Серьезно, кто-то не любит слюнявых бульдогов, боксеров и мопсов, кому-то не нравятся бультерьеры и стаффорды, а мне по душе все собаки. Вообще все. Хотя в данный конкретный момент вот это вот чудище неопознанной двор-терьерской породы я бы с удовольствием выгнал на улицу. Я понимаю, что считаюсь парнем весьма свободных нравов, но засыпал я, вроде, с кошаком, так почему просыпаюсь с псиной? Это как-то даже для меня перебор, не говоря уже о том, что я желаю видеть кое-кого конкретного при пробуждении, и это совсем не представители животного мира.

— Чулька! Чулька, твою налево, от тока посмей на пацана залезть! — О, вот этот голос то ли недочувающего, то ли склерозного не знамо кого я помнил. — На цепь посажу, паскуда течная! А ну, геть оттедова. О, парень, проснулся? Добре, добре, пошли тогда из дому-то. Неча баб будить, умаялись оне. Пять утра тока, а ты уже часов пятнадцать как дрыхнешь. Дальше лежать оно уже лишнее. Вставай, поможешь мне сублимировать, будешь, так сказать моей правой рукой.

Что за бредятина из Упанишад?

— Я уже боюсь своих обязанностей, — хмуро буркнул я. Спросонок и в едва просачивающемся предутреннем свете невозможно было определиться, с кем пытаюсь вести диалог. Кажется, звук шел отовсюду — будто с домовым каким разговариваю.

Сфокусировав, наконец, взгляд, увидел рядом со своим ложем деда, нет, Деда. Не так. ДЕДА. Седой, с аккуратной бородкой, в растянутой на могучем пузе тельняшке, просторных семейных трусах, с тюбиком вазелина и большим сияющим ведром из нержавейки.

Постойте-ка! Вазелин и ведро… какой-то, прямо скажем, экзотичный выбор предметов для… как ее… сублимации?

— Слышь, парень. Хорош дрыхнуть. Извелся я весь в энтом сонном царстве. А баб никак нельзя будить, — дед при всей своей солидной осанистости зыркнул в сторону двери с легкой опаской. — Пошли-пошли. Я тя на улице из скважины окачу водицей — шибко она у нас пользительная, враз проснешься и выздоровеешь. А то пора мне, вот прям совсем пора к моим девкам. Я с ними, оно конечно, толкую за жизнь. Но ты-то, пожалуй, поразумнее-то их будешь. Али нет? — продолжал, очевидно, тихо на его взгляд, грохотать дед, умудряясь при этом еще и позвякивать ручкой ведра.

Впервые после армии разбуженный столь нетривиальным способом, я смиренно принял простую мысль — этому старшине невозможно не подчиниться. Все еще ожидая мельтешения мушек перед глазами и задаваясь вопросом, к каким таким девкам может торопиться сей почтенный муж, осторожно принял сидячее положение. Дед, видя мою нерешительность, подошел и протянул могучую длань. Вот даже в башке не получалось назвать ее просто рукой — широченная ладонь, удивительно аккуратные, подстриженные ногти на коротких пальцах со слегка увеличенными суставами, загорелая дочерна кожа — дубленая шкура даже, мозоли практически каменные — рука крестьянина, привыкшая к любому труду, к любой работе, в любую погоду. Рука, которая не подведет, все выдержит, поможет, утешит, подкинет копейку, покачает колыбель… Рука родителя, которую подспудно хочешь ощущать на своем плече чем дольше, тем лучше.