Но в доме Романенко мы нарвались на дешёвую истерику отца Лики и крокодильи слёзы матери.

— Вы не имеете права! — орал глава семейства. — Моя дочь порядочная девушка. Я тебе морду, сосунок, набью за клевету на мою девочку, — тыча пальцем в Геру, толстяк брызгал слюной гнева. — Пошли вон из моего дома! Охрана!

— Что ж в следующий раз мы лучше подготовимся, — прорычал я и, прихватив с собой Германа, вытолкал его во двор.

В машине мужчина дал волю чувствам.

— Старый хрыч! Паскуда!

— Хрен с ним, Герыч, — Антон ободряюще похлопал друга по плечу. — Романенко всегда был порядочной мразью. Дочка вся в папашу.

Вздрогнул от вибрации телефона. Живо выхватил из-за пазухи. Всем телом ощутил на себе пристальный и выжидающий взгляд коллег и друзей. Выслушав, сбросил вызов и победно выпалил:

— Есть. Это в двадцати минутах отсюда. Тоха, вызывай скорую и патруль по этому адресу.

И включив сигнальную мигалку выжал максимум из своей тачки.

Вика

Я с трудом могла шевелиться как из-за огромного живота, так и от страха за малыша и свою жизнь. Холод тоже сковывал тело и грубые тычки сталью пистолета в поясницу, казалось, били хлеще пули.

— Ну же шевелись, корова! — Лика грубо подпихивала меня снизу, пока я ползла по лестнице вверх. Пару раз запнулась. Если раньше, на втором месяце беременности, мне возбранялось подниматься по лесенкам, то сейчас и вообще было противопоказано. Низ живота чудовищно тянуло, а в глазах темнело.

— Я не могу, — почти взвыла, в очередной раз осев на колени в пролете между четвертым и пятым этажами.

— Кончай симулировать! Живо! Пошла! — пистолет уткнулся в лопатку.

Боль внизу живота снова раскрылась пышным цветом, сковав тазовые кости жуткой судорогой. Это уже шестой раз? Боже, неужели это оно, то самое?! Нет, не сейчас! Не рядом с ней!

— Вставай же, сука, пока мозги не вышибла, — пинок сзади, грубые пальцы впились в локоть. Я застонала от бессилия и боли, но всё же сумела подняться и проползти до пятого.

Рыжая заволокла в квартиру. Чудовищный запах старой пыли и прогнившего пола засаднил в носу. Из мебели лишь табуретка. На полу в большой комнате валялся плед.

— Рожать будешь там, — она токнула меня внутрь. Сама же уселась на табуретку в ожидании.

— Лика, не глупи, — зашептала молебно. — Я не смогу сама родить. По всем медицинским показаниям. Прошу тебя, одумайся. Я и малыш… мы оба умрём.

— Что значит не смогу?! — девушка искривилась в улыбке. — Все бабы рожают. Я вот, например, мёртвого рожала. Боженька заложил это в нашу природу. Так что родишь… Родишь, как миленькая.