Софи судорожно вздохнула.

– Даже не ожидала, что так быстро начну забывать его лицо. Боюсь совсем забыть. Каким он был. Его улыбку, смех, голос.

– Не забудете.

– А вдруг?

Эстель отпустила Софи и принесла авторучку со стоявшего неподалеку небольшого письменного стола.

– Напишите.

– Что?

– Напишите на обороте то, что хотите ему сказать.

Софи нерешительно потянулась за ручкой, а потом отодвинула в сторону одеяло вместе с винтовкой и положила фотографию перед собой.

– Не знаю, что сказать.

– Вот уж от вас такого не ожидала.

Софи хотела усмехнуться, но смех застрял в горле. Сняла колпачок и нажала пером на кончик пальца, пока не получилась клякса. Потом перевернула фотографию, занеся ручку над светлым прямоугольником, склонила голову и что-то быстро нацарапала. Закончив и неторопливо закрыв перо колпачком, она положила ручку рядом с фотографией.

Эстель собрала фотографии и бумаги, разложенные на палисандровом столе, и сложила в конверт, оставив лишь свидетельство о рождении и удостоверение личности.

– А теперь положите эту фотографию к остальным, – тихо предложила Эстель, протягивая конверт. – Запрем все наши тайны в том чемодане. А когда все это закончится, сможете забрать.

Софи закрыла глаза и прижала снимок к груди, а потом положила в конверт.

– Вам неинтересно, что я написала?

– Мне это знать незачем. Вы ведь писали только мужу и больше никому.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов над камином да хлопаньем двери где-то на нижнем этаже, Эстель положила конверт на стол и, приглаживая рукой клапан, спросила севшим голосом:

– Неужели со смертью легче смириться, чем с пропажей?

Софи не ответила, только откинулась на спинку стула и подняла глаза к затейливой лепнине на потолке.