Ну, не козёл, а? Разве можно так с девушкой? С моей, мать его, девушкой?!

Мы с Никитой сцепились не на жизнь, а на смерть. Лупили друг друга, будто перед нами не люди, а боксёрские груши. Били смачно и от души — мои кулаки окрасились в красный, а на губе выступила кровь.

Когда нас затащили в «бобик», мы не перестали кидаться друг на друга. Бросались, как дикие звери, и нас едва растащили по углам. И сейчас кинули по разным клеткам, чтобы точно не случилось убийства.

Помимо меня в небольшом помещении ещё двенадцать человек — что-то уровень преступности в нашем городе взлетел до небес. От вони перегара и потных подмышек тошнит. Я не Яся, у меня всё просто с обонянием, но здесь же дышать нечем, а ещё тесно.

Яся… от мысли о ней теплее становится, а её визг до сих пор в ушах стоит. Моя беспокойная девочка, она до последнего пыталась нас разнять. А после, когда нас всё-таки втащили в полицейскую тачку, она кидалась на ментов, убеждала, что они просто обязаны взять её с собой. Такая смешная, заботливая. Люблю…

Поднимаюсь с лавочки, которую делил с тремя бомжами, подхожу к прутьям. Нет, я не хочу кричать о своих правах, не требую себя выпустить. Я накосячил, значит, надо отвечать. Просто мне необходимо хотя бы на чуть-чуть изменить угол обзора, увидеть что-то другое, а не рожи спитых пьяниц и мелкого ворья.

— Эй, пацан, куртка у тебя классная! — очнувшийся от полусна-полубреда алкаш шарит по мне алчным взглядом. — Чё ты, слишком гордый? Пра-альна, кто мы против такого франта.

На лице, синеватом от выпитого за жизнь алкоголя, брезгливость, а в маленьких глазках-буравчиках жадность светится.

— Небось папкины деньги в клубах своих модных на наркоту скинул, вот и загребли, — алкаш пыжится, изображая из себя Шерлока, а я усмехаюсь, хотя после пары размашистых ударов Никиты, пришедших прямиком в губы, это непросто.

Едва затянувшиеся хрупкой коркой ранки сочатся кровью, причиняют боль. На меня вообще страшно смотреть — это я знаю, не глядя в зеркало. Сначала кулак Арама, после Никиты, и вот он я, красавец с заплывшей рожей, но в хорошей куртке, на которую зарится вонючий алкоголик.

Я не люблю пьющих до такой степени. Люди, спустившие свою жизнь в канализацию и закидали сверху дерьмом, мне противны.

И я снова отворачиваюсь, потому что с такими конфликтовать — последнее, к чему я в этой жизни стремлюсь. Не хватало новую потасовку устроить, уже в камере.

Алкаш поднимает народные массы на классовую борьбу, пытается найти поддержку у сокамерников, но те как-то вяло реагируют на его провокации, а я утыкаюсь лбом в прохладные прутья, от которых навязчиво пахнет металлом, и этот запах перебивает остальные. Хвала небесам!