— Не неси чушь. Куда я денусь от тебя? — наклоняется ниже, пальцем по лбу моему стучит, вдалбливает слова, как неразумному ребёнку: — Ты моя подруга. Мы сколько пережить успели за это время! Конечно, я рядом. И Ивашкина тоже никуда не денется. Да, Оля?

— Ага! — голос Ивашкиной доносится из кухни — меня немного отпустило, и я в состоянии ориентироваться в пространстве. — Ясь, иди к столу.

Даша опасливо косится в сторону кухни, где с таким воодушевлением возится Оля, и, понизив голос, зловеще шепчет на ухо:

— Она возомнила себя кулинаром и сварила отвратительный суп, — Даша закатывает глаза, мол, ничего хуже в жизни не пробовала, но тут же смеётся и бьёт себя по губам. — Ну что я за язва, да? Сама от себя устала…

Даша картинно вздыхает, резко на ноги поднимается и, протянув руку, ждёт, когда отвечу тем же. Я вдруг чувствую такой голод, что даже перспектива есть стряпню Ивашкиной не пугает. У меня внутри сосущая пустота, которую необходимо чем-то заполнить. Хотя бы даже паршивым супом.

Не хочется выглядеть слабой, хотя единственное, чего мне хочется по-настоящему — рыдать. Ощущаю себя воздушным шариком, который злой мстительный мальчишка проколол ржавым гвоздём.

Девочки суетятся, улыбаются, но нет-нет, да обменяются пронзительными взглядами. Я делаю вид, что не вижу их перемаргиваний, без того знаю, о чём они без слов общаются. Не хватало снова это обсуждать.

Интересно, я когда-то смогу забыть то, что видела на экране? Смогу жить с этим позором?

— Садитесь, дамы, буду вас кормить! — Ивашкина и так с чудинкой, а сейчас настолько нервничает, что едва не опрокидывает кастрюлю с супом, случайно бьёт себя по лбу половником, сбивает краешек глиняной тарелки и сильно над ним плачет. — Ну почему так, почему?

— Оля, ты-то чего?! Разливай суп, корми нас, — гневается Даша, бросает на меня обеспокоенный взгляд, снова охает и глаза закатывает. Трогает Ивашкину за плечо, та сбрасывает руку, зло нос вытирает

— А мне он понравился. Показался, хорошим парнем, что Ясю любит. А он — дерьмо-о-о…

— Ох уж эта твоя романтичная натура, — Даша усаживает Олю за стол, всовывает в руку пачку салфеток, хлопает по столу. Едва держится, а я уже сама начинаю плакать, и мы вскоре с Ивашкиной рыдаем на пару. Даша тревожится: — Ну что вы, бабы? Ну не надо, я же тоже не железная…

Мы, как героини любимого маминого фильма, сидим втроём и рыдаем каждая о своём. Я плачу так горько, с подвыванием, некрасиво, пуская носом пузыри, размазываю слюни по красным щекам. В сущности, какая разница, как я выгляжу сейчас, если меня и так видели все, кому не лень, во всех подробностях?