Пальцы сами собой тянутся к ткани. Гладят. Это страшно и очень волнительно. Ни в коем случае не хочется снова мерить. Разве что платок.

Он тоже здесь. До сих пор безумно красивый, пусть и пожелтевший сильнее.

Полина тянет его, сжимает в руке, спускается вниз.

Обувается, набрасывает на плечи куртку, засовывает платок в карман и оставляет записку.

Она ненадолго, но вдруг Гаврила раньше проснется?

Выйдя во двор, Полина заново оглядывается и заново влюбляется.

При утреннем свете всё выглядит совсем иначе. А летом… Летом тут, наверное, всё дышит новой жизнью.

Поля идет по запыленной дорожке в сторону магазина, сжимая платок в кармане.

Её здесь никто не знает, но она здоровается. Правда встречается ей кто-то очень редко. Деревня умирает потихоньку…

Раньше магазина взгляд цепляется за церковь. Сердце снова взводится.

Ужасно это, наверное, но ей страшно в церковь заходить. Не уверена, что имеет право. Слишком много зла сделала. Слишком большого зла стала причиной.

Но ноги несут.

Прежде, чем потянуть на себя тяжелую дверь, Полина повязывает платок и крестится. Больно из-за того, что прошлые поступки так не отрежешь, как волосы.

Зайдя, Полина опять замирает. Смотрит вокруг, осознавая, что помнит каждую мелочь здесь Каждую не изменившуюся деталь. И роспись. И запах. Вроде бы у всех церквей один, а сейчас кажущийся особенным.

Полина не думала заранее, что будет делать. Поэтому ненадолго цепенеет.

А потом слышит шаги, видит священника… И цепенеет сильнее. Опускает взгляд и склоняет чуть голову.

Чувствует себя невежеством, но сбегать поздно.

Шаги приближаются, её дрожь усиливается…

Начищенные черные ботинки останавливаются в шаге от неё. Поверх них лежит подол черной же рясы.

– Добрый день, Полина… – Секунду назад ей казалось, что глаза навечно к полу примагничены, а вдруг взлетают.