– Выпьем за Нью-Йорк, Бонни! – налив еще мартини, я снова поднимаю бокал.

Я не пьяна, нет. Бутылка почти полна. Я хочу посмотреть на Бонни в здравом уме и трезвой памяти. Хочу увидеть его на сцене, принимающим поздравления. Хочу услышать, что он скажет. Конечно, вряд ли он сегодня признается вслух, что собирается играть Эсмеральдо, но… но я все равно надеюсь на чудо. Самое прекрасное, самое важное для меня чудо: его песню.

Наконец, драматические номинации заканчиваются, начинается мюзикл.

Лучший дебют: Мартин Салливан, Луций в мюзикле «Куда ушла Медея», постановка Тома и Джерри.

Мартин? Наш Мартин! Офигеть как круто!

Лучшая женская роль – тоже «Медея». Второй план, мужская и женская – опять «Медея»!

На экране Том, он забыл про свою унылость и почти подпрыгивает на месте, машет рукой в камеру, улыбается. Да, знай наших! Я жду, что покажут и Джерри, но почему-то – нет. И ладно. Смотрим следующего победителя, теперь режиссура. Конечно же, Том и Джерри, только Том и Джерри! Я тоже подпрыгиваю перед экраном, со всех сил желая им победы. И когда ведущая разворачивает бумажку…

Раздается звонок в дверь.

Здесь. Сейчас. Кто-то звонит в дверь моего бунгало. Горничная? Наверное… но я же ничего больше не заказывала!.. Идя к двери, машинально бросаю взгляд на часы: двадцать пять минут восьмого. Обычно Бонни приходит в семь. Обычно, но сегодня он в Нью-Йорке, и через десять секунд я увижу его рядом с Томом, ведь они оба – режиссеры…

Бегу к двери, скорее послать горничную на фиг и вернуться к телевизору!

Даже не глядя, кто там, распахиваю дверь, спрашиваю заготовленное:

– Ну?.. – и замираю, не веря своим глазам.

На пороге стоит Бонни. Белый смокинг, белые брюки. Вместо дымчатых очков – черная лента. И корзинка фиалок в руках. Сиреневые, белые, розовые, голубые и лиловые фиалки с каплями росы на лепестках.

– Прости, я опоздал сегодня, – мягко улыбается он.

Хочет сказать что-то еще, но тут притихший было телевизор объявляет:

– Премия за лучшую режиссуру присуждается Тому Хъеденбергу и Бонни Джеральду!

Зал взрывается овациями, Бонни замолкает и криво усмехается: ты сама все слышишь. А я смотрю на него, как дура, и в голову не приходит ничего, кроме:

– Ты же в Нью-Йорке!

Он смущенно пожимает плечами, протягивает мне фиалки. Я беру их одной рукой, второй хватаю за руку Бонни и тащу его в гостиную, к экрану. Там – Том, толкает речь. Один Том, без Джерри. Я не понимаю толком, что он говорит, потому что перевожу взгляд с него – на Бонни, с Бонни – на экран… почему, почему он – тут? Ведь этого не может быть, я сама видела…