– Приятно познакомиться.

Откуда-то появился Мерф с огромным кальяном, который он использовал, как микрофон, исполняя собственный вариант песни Кэти Перри «Калифорнийские девушки»[92], где вместо слова «девчонки» к восторгу всех присутствующих он пел «трава».

Вронский потащил Анну к хвосту самолета и сказал, как он счастлив видеть ее.

Анна пристально смотрела на него, пока он не закончил говорить.

– Она с тобой?

– Анна, она никто. Она – дочь одной из парижских подруг моей матери. Моя мама настояла на том, чтоб я взял Клодин на «Коачеллу».

– Значит, теперь твоя мать ненавидит меня? – спросила Анна со всей серьезностью. Она едва могла сдержать разочарование от того, как прошла их встреча. – Как печально. Мне казалось, Женевьева – последняя, кто станет винить меня за ошибки.

Вронскому не понравилось, что Анна косвенно упоминала о прошлом его матери, это казалось ниже ее достоинства, но он решил, что девушка имеет полное право огорчаться из-за желания Женевьевы расстроить их отношения. Он не забыл, что сказала Анна, когда они виделись в последний раз, в тот день, когда появилась Кимми и подлила масла в огонь неуверенности его возлюбленной.

Анна заявила, что хочет верить ему, когда он признался ей, что она отличается от всех других девушек, которые у него были, а потом клялся на коленях, что она – единственная и неповторимая.

– Прошу, – умолял тогда Вронский. – Это настоящая пытка – не видеть тебя. Разве мы не можем сосредоточиться на настоящем? Сейчас ты здесь. Мы вместе. Я не хочу терять ни секунды. Я люблю тебя, Анна.

Это был первый раз, когда Вронский сказал ей о своих чувствах непредвзято и прямо. Здесь, на борту самолета, он тоже мог говорить о своей любви, но предпочел бы, чтобы на него не оказывали никакого давления. Что ж, теперь слишком поздно.

Пусть она поймет, что она значит для него. Нужно снова сказать ей правду.

– Я очень люблю тебя, Анна, я чертовски сильно тебя люблю, – повторял он.

Анна улыбнулась.

– Вот и хорошо, Алексей, – ответила она. – Ведь если я еще раз увижу, как ты смотришь на прелести Клодин, то убью тебя и похороню в неглубокой могиле в пустыне.

Он рассмеялся, удивившись внезапной смене настроения Анны, а еще тем, что она не вернула ему слово на букву Л. Он знал, что не заслуживает этого, учитывая ситуацию, все равно хотел бы услышать что-то обнадеживающее.

– Ты прощаешь меня? – спросил он.

– Пока нечего прощать. Ты еще не провинился, – ответила Анна. Она посмотрела в иллюминатор и протянула Вронскому руку. – Надо поскорее доставить тебя в Калифорнию. Ты отчаянно нуждаешься в загаре.