Киваю и тихо всхлипываю.

Соболев садится на кровать, а меня усаживает к себе на колени.

— Белоснежка, ну ты чего? — вытирает мои щеки. — Я живее всех живых.

— В тебя стреляли, — смотрю на перевязанное плечо.

— Это ерунда, быстро заживет.

— Не ерунда! Дима, в тебя стреляют! Что это за работа такая?

— Издержки профессии…

— Дурак.

Прижимаюсь к нему и реву в шею.

— Ты не понимаешь, что я пережила тогда, семь лет назад, — быстро тараторю сквозь рыдания. — Я бы не смогла пережить это снова. Я боюсь, что с тобой что-то случится, что тебя не будет. Я не смогу снова это вынести, понимаешь? Если мне снова скажут, что тебя больше нет, я… я…

Задыхаюсь от нахлынувших чувств. Говорю все, как есть, озвучиваю свои страхи. Прижимаюсь еще крепче, обнимаю так, как будто у меня сейчас отберут Диму. И понимаю:

Я люблю его.

Спустя столько лет, несмотря ни на что…

Я люблю его.

Зачем это отрицать, зачем бежать от самой себя? Зачем выдумывать, что Дима мне не нужен, когда на самом деле нужен, как воздух? Когда на самом деле больше не смогу без него? Когда всегда был, есть и будет для меня только он один.

— Ну чего ты? Хватит, — Дима отрывает меня от себя и принимается собирать губами слезинки с щёк. — Родная моя, любимая, — нежно приговаривает.

Доходит до губ и на секунду замирает. Я сама преодолеваю несколько сантиметров между нами и целую Диму. Приятное тепло разливается по всему телу. Дима целует меня так нежно и трепетно, что внутри все замирает. Сейчас нет бешеной страсти и желания срывать одежду. В нашем поцелуе только забота друг о друге и боль от пережитого.

Дима останавливается на глоток воздуха, мы соприкасаемся лбами, шумно дыша.

— Я так соскучился по тебе… По вам… — шепчет.

— И мы по тебе, — шепчу в ответ.