— Где-то полчаса назад.

Лариса Аркадьевна снимает обувь, проходит в ванную, моет руки. Я не знаю, куда себя деть. Хочу уже развернуться и уйти в спальню, как женщина меня окликает.

— Угостишь меня чаем, пока Сони нет?

— Да, конечно.

Направляюсь на кухню, включаю чайник. Открываю несколько шкафчиков подряд, ища в них чай. Ставлю две кружки, бросаю в них пакетики. Лариса Аркадьевна садится за стол. Чайник вскипает, и я разливаю воду.

— Как твои дела, Дима? — спрашивает.

— Все нормально. Как вы?

— Спасибо, тоже все хорошо. Не ожидала еще когда-нибудь тебя увидеть.

— Вы, наверное, хотели сказать, какая жалость, что я не умер?

Лариса Аркадьевна смеется. Сажусь за стол напротив нее. Мда, разговор предстоит нелегкий. Я никогда не боялся мать Сони. Даже когда она была директором школы, в которой я учился, и всячески мне угрожала. Например, натравить на мою семью органы опеки, если я продолжу «липнуть к ее дочери».

— Ну что ты, Дима, я никогда не желала тебе смерти. Я всего лишь хотела, чтобы ты оставил в покое мою дочь. Нормальное желание для нормальной матери. Не находишь?

Вздыхаю, откидываясь на спинку стула. Какое-то чертово дежавю. Я как будто возвращаюсь на семь лет назад в ее кабинет.

— Лариса Аркадьевна, что я вам сделал? — устало спрашиваю.

— Мне — ничего. А вот моей дочери ты сломал жизнь.

Интересное заявление.

— Вот как, — выгибаю бровь.

— Да. И я всегда знала, что это произойдёт. Поэтому и старалась оградить Софью от тебя, как могла.

Не знаю, что еще ей сказать, поэтому молчу. Понимаю только одно: какой была мегерой, такой и осталась. Не зря ученики прозвали ее Крысой Аркадьевной.

— Когда очень много лет работаешь с детьми, — продолжает, — уже видишь их насквозь с первого взгляда. И в классе так пятом уже понятно, кому дорога в институт, а кому на завод.

— Мне, конечно же, на завод, — иронично озвучиваю догадку.