— Принимаю присягу и торжественно клянусь! — прокаркали лысые головы друг за другом, после чего встретились с пропущенными по такому случаю в расположение родственниками и друзьями, а с отбоем забрались на свои верхние койки и, утомлённые не по-солдатски ярким днём, тут же заснули.

— Подъём, сука! На гражданке дрыхнуть будешь!

— Вставай, чмошник, а то до дембеля не доживёшь! Дедушки чай несладкий не любят!

— Щербила за сахаром, Еврей за маслом! Бегом, уроды!

Столовая от казармы была через плац, шагов сто, и Яков спросонья не сообразил, почему дедушки не могут сходить туда сами, и вообще, с чего вдруг столь развязный тон? С другой стороны, они ведь тоже много чего хорошего сделали, так что ладно, чего уж там, разок можно…

— Привет, мужики, — сказал он, переступив порог столовой, в которой, как оказалось, тоже гоняли чаи. С пловом.

Пункт питания находился в ведении стройбата, который — по забавлявшей филолога Якова армейской терминологии — был прикомандирован к их полку. Хотя кто к кому прикомандирован на самом деле, это как посмотреть: стройбат, в отличие от полка, кастрированным не был, и когда во время утренних и вечерних поверок их выстраивали лицом к лицу на большом плацу, Яков сам себе казался бойцом до слёз малочисленного княжеского отряда, нечаянно напоровшегося на основные силы Большой орды.

Конечно, думал он, как бы играя сам с собой в полководца-стратега, пока малые командиры выкрикивали перед строем рапорты командирам большим — выкрикивали так, будто пытались больших напугать, — конечно, скоро подтянутся и наши дивизии, выведут из боксов наши танки, бээмпэшки и установки залпового огня и развеют в прах это странное воинство с мётлами, кирками, ломами и лопатами, но мы этого уже не увидим, мы об этом можем только мечтать, потому что пока всё это подтянется, пока напряжётся и долбанёт, наш краснознамённый ляжет здесь в полном своём составе, не щадя живота своего и прочих частей, включая кастрированные, покрывая себя славой и асфальтовой крошкой, и прямо отсюда, вот с этого серого пятака, раскалившегося на солнце так, что пятки жжёт через подошвы и портянки, прямо отсюда отправится строевым шагом в анналы героической истории…

— Салам, — ответил ему чернявый пацан в замасленных хэбэшных штанах и с лоснящимися от пота квадратиками на животе. — Зачем на ночь пришла?

— Да у нас там деды чай пьют… Масла не дадите пáек двадцать?

— И сахару, — добавил сослуживец Щербилин, которого демографический феномен тоже выхватил из университета, только ленинградского.

— И конфетов, да? Ты говори, если приходила. Наша дедушка много терпеть станут…