Боковым зрением Яков засёк движение слева от себя и быстро, по-птичьи, обернулся. Сзади, оттесняя их от входа, обступала плотная шеренга стройбатовцев. Вид у них был зачуханный, но в руках у каждого имелся какой-нибудь предмет — ремень, скалка, огромный полковой половник…

— Вы, чмыря, думала, так чурка много, их насрать, чай не надо, а? — один из сидящих за столом чубатых парней в застиранной хлопчатобумажной стекляшке прищурил и без того раскосые глаза, и Яков ощутил удар чем-то твёрдым по плечу. Не на убой, скорее на испуг.

— А-а, валим отсюда! — взвыл Щербила, которому, кажется, досталось посерьёзней, и они под гогот ханского войска метнулись к двери.

— То есть на дедушек вам насрать? — мягко повторил только что услышанное командир их родного отделения младший сержант Блинов. Говорил он без акцента, да и откуда ему было взяться: Блинов был образцовым славянином, хоть на плакат про дружбу народов. Своих голубых глаз он, однако, не поднимал, говорил в стол. — Насрать, чмырьки? А?

До сих пор таких слов в адрес своих новобранцев младший сержант не произносил — может, потому и не смотрел на них сейчас? Зато Яков и Щербила смотрели во все глаза. И не понимали, как относиться к тому, что видят.

В каптёрке на столе, за которым устроились деды, стоял чайник в окружении эмалированных кружек. Тут же пачка индийской заварки со слоном, общипанная по сторонам белая булка и порубленный наполовину батон копчёной колбасы.

А рядом, будто в насмешку, — сахарница, заполненная доверху ноздреватыми, отдающими в искусственном свете голубизной кубиками рафинада и тарелка с жёлтыми, как запотевшие солнышки, шайбочками сливочного масла.

— А зачем… — ещё не задав вопрос, Яков понял его бессмысленность. И тут же возник другой. — Почему? Почему, Стёпа?

— Кому Стёпа, а тебе, душара, товарищ старший сержант, — Стёпа, похоже, не испытывал никаких неудобств от того, что в одночасье из почти приятеля превратился в конченую сволочь. — Не рубите, да?

Яков посмотрел на Щербилина, стоявшего, как и он сам, у стола по стойке «смирно». Тот покачал головой.

— Неспросясь, поясни, — приказал Блинов.

— До присяги нас бить нельзя, — быстро, словно давно поджидая поручения, отрапортовал третий новобранец, Робертас Амбросас.

Он был большой и толстый и к тому же намного старше всех остальных — не только сопризывников, но и черпаков, и дедушек, и даже дембелей. Литовскому военкому, который выпас его, наверное, полагалась какая-нибудь специальная медаль, потому что загрёб он парня буквально в последнюю минуту: до конца призывного возраста Робертас не докосил всего полгода.