Дома, на медленном балтийском хуторе под янтарными дюнами, по нему скучали жена и ребёнок, а здесь, в далёкой дальневосточной казарме, для упрощения межнационального общения Амбросас был сразу переименован в Неспросяся.
— Почему нельзя?
— До присяги ещё призывник, не рядовой, — ответил он. — Может бежать, будет геморрой, а дедушкам геморрой не надо.
— А сейчас бежать не может? — невесело съязвил Щербилин.
— Сейчас мы уже дух. Если бегаем, то тогда нам дисбат, — пояснил невозмутимый литовец. — Я дисбат в гроб не видел. Мне геморрой не надо. Уже есть теперь.
— Всё ясно? — поинтересовался Блинов.
Яков и Щербила вразнобой кивнули.
— Я спрашиваю, всё понятно? — командир повысил голос, но глаз от столешницы не оторвал.
— Так точно, товарищ младший сержант!
— Кру-гом! В столовую, за продпайком, ша-агом марш!
— Никак нет, товарищ младший сержант. Я не пойду, — тихо ответил Яков.
— Я тоже, — сказал Щербилин. — Никак нет.
— У-у, младший сержант, да у тебя в подразделении дисциплина хромает сразу на две ноги, — констатировал Стёпа. — А у тебя, Кенга, кажется, появилась клиентура.
Деды избегали грязной работы, и лично молодых били только беспредельщики, но таких всегда мало. За остальных руки марали те, кто отслужил по полгода, то есть
Бил Кенга без злобы, профессионально — по корпусу, чтоб синяков видно не было. И больно, очень больно. После каждого удара Неспросясь помогал Якову с Щербилой подняться и педантично, как продавец иностранного одёжного магазина, расправлял на рейке шинели, которые бунтари через десять секунд снова сгребали в кучу своими телами в бреющем полёте.
В столовую они так и не пошли, хотя оба были на грани потери сознания. И оказалось, правильно сделали, что не пошли: через пару месяцев, даже не дождавшись наступления черпачного возраста, Щербила и Яков сидели за одним столом со Стёпой, Кенгой и остальными.
— Это как на зоне, — ухмыльнулся командир отделения Блинов, который к этому времени уже стал полноценным сержантом. И, поясняя перемену, совершенно спокойно пялился своими голубыми глазами на них, а не в стол. — Пять минут позора, а потом вечный праздник.
— Фи, сержант, не опошляйте процедуру чаепития, — поморщился киевский дедушка Моисей Серебро.
К этому в приёмные часы на КПП выстраивалась очередь из местных девиц. Впоследствии, изрядно раздавшись в талии, некоторые из них получали аудиенцию у замполита и требовали немедленно оформить этому воину краткосрочную увольнительную в загс. Выход в город был пределом мечтаний любого солдата но дедушка Моисей от привилегии отмахивался всеми конечностями, и захомутать его ни одной из девиц так и не удалось. Зато демографическая ситуация в районе, непосредственно прилегающем к гарнизону, вскоре стала предметом зависти окрестных исполкомов. Сыновей и дочерей краснознамённого кастрированного полка, подрастающих в округе, как дрожжевое тесто в духовке, так и называли: серебряное поколение.