— Пакс! — Я подхожу к нему, присаживаюсь на корточки, прикрывая рот обеими руками.
Но он зашел слишком далеко, чтобы ответить на мои безмолвные мольбы.
— Пакс! ОСТАНОВИСЬ!
Наконец, мой крик достигает его. Парень прекращает свою бешеную атаку, шмыгая носом и откидываясь назад. Он тяжело падает на задницу, поднимая расфокусированный взгляд, чтобы найти меня. Я наблюдаю, как он приходит в себя, жестокость, которая овладела им, медленно ускользает.
— Ты должна была сказать мне, — шепчет он. — Я бы никогда больше не подпустил его к тебе. Никогда.
Я ничего не вижу сквозь слезы.
Лицо Пакса в беспорядке; его нижняя губа рассечена, по подбородку течет кровь, а правый глаз уже заплыл. Большая рана тянется от его виска вниз к верхушке правого уха, но порез выглядит неглубоким. У него рассечены костяшки пальцев на обеих руках. Парень покрыт таким количеством крови, что выглядит как статист в фильме ужасов.
Я хочу подойти к нему, убедиться, что с ним все в порядке, но внезапно до меня доходит правда. Пакс знает, что произошло. Он заставил Джону прийти сюда. Собирался заставить его объяснить, что произошло в ту ночь, когда я чуть не умерла. Он помешал ему причинить мне боль. И причинил боль ему.
Я смотрю на Джону — скрюченный, истекающий кровью полутруп на бетоне, едва дышащий, его пальцы подергиваются — и издаю сдавленный, задыхающийся звук. Это все? Неужели это конец? Пакс слышал, что сказал Джона. Он слышал, как тот признался. Это больше не будет моим словом против его слова.
Я стону, и этот звук — скорбный, жалобный звук, эхом разносящийся по всей крытой парковке. В каком-то смысле это освобождение. Я так долго цеплялась за эту боль, за этот страх, что даже не знаю, как переварить тот факт, что я могла бы освободиться от них.
Пакс берет меня на руки, поднимая с земли.
— Ш-ш-ш. Не волнуйся. Ты в безопасности, Файер. Не волнуйся. Обещаю. Я держу тебя. Ты в безопасности.