— Это все выплывет наружу. Весь этот грязный, уродливый бардак. Меня бы назвали ужасной матерью. Я знала, как это будет выглядеть. Как весь мир будет судить нас. Все эти мерзкие, отвратительные секреты, мои, Фрэнка и твои, выплеснули бы на первую полосу, чтобы все желающие их увидели. Я не могла этого вынести. Я все еще могла что-то сделать. Я все еще могла его защитить. Как же иначе? Поэтому я выстрелила в него снова, для анализа, экспертизы и всего остального. Я достаточно смотрела телевизор, чтобы знать, как это работает.

— Ты сделала это для себя? — Наконец-то, наконец-то мы добираемся до сути, ложь разворачивается вокруг холодного, твердого самородка правды.

— Для всех нас. Неужели ты бы хотела, чтобы это вышло наружу? В каждой газете, на каждом сайте и в вечерних новостях? Чтобы эта грязь запятнала доброе имя Фрэнка?

— Его доброе имя? Ты с ума сошла?

— Пять минут, — предупреждает надзиратель.

Она откидывается на стуле, скрещивая руки.

— Фрэнк хотел бы, чтобы все закончилось именно так. Его репутация всегда имела для него такое большое значение. Это последнее, что я могу для него сделать. Здесь не так уж плохо. Я все еще могу смотреть свои любимые сериалы. У меня есть сигареты.

Я смотрю на нее. Шквал чувств, клубок темных и светлых нитей, обида и тоска, гнев и любовь, мгновения счастья и годы горечи — они сжимаются в узел у основания моего горла. У меня есть ответ. Даже в смерти Фрэнк побеждает, когда дело касается моей матери. Она пожертвовала собой, чтобы спасти его, а не меня. Она ничем и никогда не жертвовала ради меня. И странным, запутанным образом, который я не могу объяснить, это освобождает меня.

— Я пыталась ненавидеть тебя всю свою жизнь.

— Пыталась? — Ма поднимает брови.

— Я не могу. Я пыталась и не могу. — Не знаю, может ли дочь когда-нибудь полностью возненавидеть свою мать, что бы та ни сделала. Между нами слишком много общего. Но боль в сердце говорит мне, что я все еще ее люблю. Какая-то маленькая, потерянная и одинокая часть меня всегда будет любить ее, или, по крайней мере, представление о ней, о том, какой она должна быть.

Она улыбается медленной, довольной улыбкой.

— Ну что, придешь ко мне еще раз?

Я отрицательно качаю головой. Смотрю на нее, на жесткие углы ее лица, на движение глаз, ее рассеянный взгляд, никогда не останавливающийся на моем лице, никогда не смотрящий на меня прямо. Она вообще меня не видит. Когда я наблюдаю за ней, меня осеняет. Ей не нужно мое прощение. Она даже не хочет его. Нет. В первую очередь мне нужно простить не мать и даже не отца. А себя.