— Так ты плачешь? Типа, специально?

Лукас фыркнул.

— Ты с таким ужасом об этом говоришь. В плаче нет ничего плохого. Слезы — это исцеление. Они помогают тебе выплеснуть горе и страдания, чтобы ты могла начать наполнять себя более позитивными эмоциями, когда будешь готова.

— Ты так спокойно к этому относишься. Как Йода.

— Я приму это как комплимент. «Делай или не делай. Не надо пытаться».

Он тормозит перед светофором, дважды смотрит налево, прежде чем свернуть на пустынную дорогу. Лукас так осторожен и продуман во всем. Он не превысил скорость ни на милю за всю дорогу сюда, где бы ни находился.

— Ты должен сыграть для меня как-нибудь.

— Ты имеешь в виду мою гитару? Я бы с удовольствием. Но я оставил ее дома.

При слове «дом» я сжимаю челюсть, в очередной раз напоминая себе, что его дом не здесь, в Брокуотере. И когда его мама умрет, он уедет. Исчезнет. Из моей жизни. Эта мысль пронзает меня насквозь. Я не хочу, чтобы он уезжал. Я сжимаю зажигалку так крепко, что костяшки пальцев побелели.

— Ты собираешься остаться во Флориде после похорон?

Он качает головой.

— Мои тетя и дядя разрешили остаться до окончания школы, так как это мой выпускной год. Мне нужна стабильность, и все такое.

Облегчение захлестывает меня. Я выдыхаю.

— Ты хочешь остаться здесь?

Он улыбается, не поворачивая головы.

— Конечно.

— Хорошо. Я имею в виду, не то чтобы меня это сильно волновало, на самом деле. То есть, волнует. Блин. Я идиотка, вот что я имею в виду.

— Ты не смогла бы быть идиоткой, даже если бы попыталась.

— Ты будешь удивлен. — Я смотрю в окно. — Слушай, Лукас?

— Да.