Статья сопровождается фотографией мужчины, без футболки и покрытого кровью, который лежит в позе эмбриона на заснеженной обочине.

Сердце сжимается. Двадцать два года. Двадцать два года.

– Кора, милая? Ты в порядке? Ты почти не притронулась к еде.

Я сглатываю, глядя на свою мать широко раскрытыми глазами. Пытаюсь сформулировать слова, но желчь подкатывает к горлу.

– Вы видели выпуск новостей о пропавшем мальчике, которого нашли спустя двадцать два года?

Родители пронзают меня сочувствующими взглядами, и мой отец прокашливается.

– Утром показывали по новостям.

– Какой ужас, – добавляет моя мама, накалывая горошек на вилку. – Просто чудо, что мальчик выжил.

Я моргаю.

Но так ли это?

Я не могу не задаться вопросом, не жалеет ли он, что вообще выжил. Меня не было всего три недели, и я все еще не могу избавиться от кошмаров и навязчивых воспоминаний. Я пыталась покончить с собой.

Как он сможет когда-нибудь преодолеть свою травму и вести нормальное существование?

– Извините, – бормочу я, отодвигаясь от стола, и поспешно сбегаю наверх, в гостевую спальню. Я сворачиваюсь калачиком под одеялом, делаю скриншот статьи и отправляю его Дину. Я так и не ответила на его последнее сообщение, и оно висит между нами, как и множество других неотвеченных вопросов и пугающих неопределенностей.

Дин читает сразу, но молчит целых десять минут.

Дин: Кошмар. Вот уж точно – все познается в сравнении.

Я: Он бы счел нас счастливчиками:(