— Откуда ты знаешь? — усмехается она, смахивая челку с лица.

У нее безумно красивая прическа, и мне хочется сказать ей об этом, как раньше. Такое стильное каре, ежеминутно меняющее форму. Каждый поворот головы заставляет волосы перетекать в новую стрижку — словно морские волны или песчаные дюны. И каждый раз эта новая форма — так же безупречна, как предыдущая.

Завораживает и восхищает.

Но я не уверена, что теперь имею право на комплименты. Да и будут ли они восприниматься так же, как раньше, без задних мыслей, без подозрений в заискивании?

— Знаю, — твердо говорю я.

— Кто-то из нас заблуждается, — она отпивает глоток своего эспрессо из маленькой черной чашечки. — Но ты своим утверждением не помогаешь себя обелить. Если я опять разозлюсь…

Ее пальцы напряженно стискивают крошечную чашечку, и я беру десертную ложку в инстинктивном порыве защититься.

— Разозлишься и набросишься на меня тут? — скрываю настоящий страх за нервным смешком. — Отпинаешь разлучницу, как положено?

— А вот сейчас реально обидно было! — говорит Полина, резко опуская чашечку на блюдце. — Ты меня считаешь такой вот бабой, которая сведенного со двора телка будет отбивать? Волосья тебе выдергивать, кислотой обливать, слабительного подсыпать? Что еще положено делать обиженным женам?

— Наори хотя бы, — наполовину в шутку, наполовину всерьез предлагаю я.

Полина качает головой:

— Я тебе прощу украденного мужа, но что ты считаешь меня подобной женщиной — никогда.

— Прости… — вздыхаю я. — На Германа же ты орала, а я чем хуже?

— Ты не заслужила! — отрезает она, и мне уже сложно понять, где мы с ней всерьез, где шутим, а где под видом шутки — снова всерьез.