— Нет. Чтобы ты потом на меня снова обиделась? Я пас!

— Тогда не жалуйся. И вообще, если не нравится, то надо было в общую палату ложиться, а не в отдельную платную. Так бы делился передачками с соседями.

Он сморщил нос.

— А что не так? Не любишь людей?

— Не хочу лежать вместе с храпящими старыми пердунами. И пердуны — это не в переносном смысле, — взял меня за руку и подтянул к себе так, что я почти упала к нему на кровать.

— Осторожнее, — ругаюсь.

Всего неделя прошла, как в сознание пришёл. Швы, бондажи…

Гордей взял дольку апельсина, зажал в зубах и поцеловал меня, одновременно откусывая кусочек фрукта. Сок прыснул мне в рот, смешивая сладость поцелуя с кислотой цитруса.

— Ммм, как же вкусно, — отстранился, прожевывая дольку. — Как дела в колледже?

— Вот это поворот! Как быстро ты с темы съезжаешь.

— Ты хочешь поговорить о поцелуях? Я, конечно, могу, но практика в них гораздо лучше, — снова потянулся ко мне поцеловать, вдыхая поглубже.

Но тут же его начал бить кашель. Сломанные рёбра дают о себе знать.

— Калинин, ты дурак? — произношу спокойно. — Тебе кажется, сказали, что лучше вообще никаких лишних телодвижений не делать ещё пару недель.

— Я устал. Я домой хочу… Эти каждодневные капельницы, куча таблеток мне надоели, — ноет.

— Головой своей надо было думать, прежде чем на гашетку нажимать! Терпи. Теперь будешь на таблетки работать. Скажи спасибо, что вообще жив остался.

— Спасибо! — стебётся. — Макс, у меня к тебе есть вопрос.

— Ещё один?

— Это серьёзно… У тебя когда-нибудь была клиническая смерть? — он, судя по выражению лица, не шутит.

— Не помню…

— А когда ты болела? Может во время операции?