– Уехала твоя София Богданова, – в очередной раз поражает своей осведомленностью Титов. Смотрю в его хитрецкую физиономию и шизею. – Но насколько я знаю, ты ее сам оттолкнул. Выпнул из клиники. А после с диалога соскочил.

Будь на месте Адама Терентьевича Тоха, он бы обязательно добавил в конце характеризующее мое поведение существительное – дебил.

И был бы, безусловно, прав.

Вспоминаю наш последний недоразговор, и под ребрами что-то адски выжигает нутро. Пока этот чертов жар разливается по всему телу, спину осыпает мурашками.

Как она смотрела… Что говорила… Как дрожала… Не вычеркнуть. Проще мозги из-под черепушки вырвать.

– Откуда столько подробностей, Адам Терентьевич? Может, я не в курсе, что кто-то, блядь, пишет о моей жизни книгу?

Титов, откидывая голову, смеется.

– Твоя жизнь и без книги стала достоянием общественности. Многие наблюдают. Просто, кроме меня, никто не рискнет комментировать.

– Ну, раз знаете, что наблюдают, должны понимать, как бы выглядели сейчас какие-то более явные взаимодействия с Соней.

Адам Терентьевич кивает.

И тут же невозмутимо уточняет:

– Это единственная причина твоего упоротого одиночества?

Я стискиваю челюсти и, пронизывая его взглядом, напряженно перевожу дыхание.

– Нет, не единственная.

Я не понимаю, какого хрена он вздумал лезть ко мне в душу. Пока Титов не выдает ряд фраз, над которыми мне волей-неволей приходится задуматься.

– Море – сердце Одессы. И оно же его сила. А сила мужчины в его женщине, – толкает с впечатляющей серьезностью. У меня по коже вновь озноб летит, хоть я и делаю вид, что Титов не пробил куда надо. Но морской владыка – тертый калач. Замечает неочевидные вещи и расчетливо тише добивает: – Где твое сердце, темный Прокурор? Долго сможешь оставаться в ресурсе без него? Знаешь ответ?

Знаю. Конечно, мать вашу, знаю.

И эти знания доводят меня до дичайшей дрожи.

– Херня, – выдаю сдавленно. – У меня другая философия. Соня сказала, что если я женюсь, быть со мной больше никогда не сможет… Я, конечно, довольно эгоистичный мудак, но не настолько, чтобы пользоваться сейчас ее уязвимостью, – с трудом выдыхаю то, что даже перед Тохой признать стремался. Чувствую, как загорается от стыда рожа. Но я все же продолжаю: – Все из-за того, что я вроде как спас ее, а сам в этот момент получил ранение… Это психологическая штука: благодарность, сострадание… Последнее у Сони особо четко развито. Она всех жалеет. Даже тех, кто ее хотел убить. Она, блядь, Владу пыталась спасти от падения. Она плакала у нее на похоронах. И она… – выдерживая паузу, протяжно вздыхаю, – дала показания в пользу моей матери, чтобы ее, сука, выпустили из СИЗО. Дескать, мать моя ее тогда вытащила, когда в порту топить собирались! Я, блядь, палец о палец не ударил, а она, на хрен, тут же побежала ее спасать. После всего, что та ей сделала. Сказала следаку, что все аудио- и видеозаписи с компрометирующими мою мать диалогами – игра под прикрытием. И их общий друг Полторацкий эту муть подтвердил! Пиздец просто. У меня, блядь, цензурных слов нет.